Раннее утро. Его звали Бой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я подняла мой кофе по-льежски:

— За маму. Если она хорошо проведет время, то это благодаря вам, дядя Бой.

Так ведь оно и было. Если ей удастся отдохнуть, то именно благодаря ему. Сначала папа не думал о Париже, говорил: в Париж в августе не ездят, там в эту пору одни разбогатевшие коммерсанты, учителя под хмельком или индейцы; он хотел сразу поехать в Англию. В связи с выставкой поездка Париж — Лондон, туда и обратно, на поезде и пароме, стоит всего двести тридцать два франка, то есть почти что даром. Папа сказал маме: в Лондоне я куплю себе серую шляпу-котелок, чтобы по воскресеньям ездить в ней на скачки в Мериньяк. И добавил, что ей он купит у ювелира, в Берлингтонском пассаже, какое-нибудь украшение.

— Спасибо, Макс, — сказала мама.

— Ты что, недовольна?

— Довольна. Очень.

Такое вежливое, вымученное «очень». Тогда папа, оживившись и приказывая маме своими бесцветными глазами быть довольной, сказал:

— Не беспокойся, мы и детей не забудем. Купим шотландские юбочки, курточки, лаковые туфли с пряжками. Сделаем их похожими на трех маленьких Маргарет-Роз.

— А потом? — спросила мама. — После лондонских магазинов?

— Ну что, гольф, — сказал папа. — Где еще на свете найдешь лужайки для гольфа лучше английских? Что может быть прекраснее их в наше пакостное время?

Он утроил «р» в слове «прррекррраснее» и удвоил энергично-взрывное «п» в слове «ппакостное». Но тут мама обнаружила вдруг такую энергию, которой потом еще долго все удивлялись и которой никто в доме от нее не ожидал: ни Гранэ, ни тетя Кати, ни дядя Жаки, ни тем более папа. Она сказала: послушай, Макс, я не брошу детей только ради того, чтобы сопровождать тебя в твоих походах на английские лужайки для гольфа. Если уж куда-то и ехать в этом году, то начинать нужно с Парижа. И большую часть времени провести именно там.

— Ты что, не совсем здорова, Анни? — спросил папа.

— Я чувствую себя отлично, — ответила мама.

Спор продолжался три дня. Я слышала их голоса днем и ночью: на пляже, в гостиной, в спальне родителей, когда лежала в постели в ванной комнате. Папа говорил размеренными фразами, постепенно повышая тон. В ответ слышались мамины «нет-нет», сказанные очень мягко, но от этого еще более категоричные. Папа говорил:

— Это твой братец-клоун вздурил тебе голову.

Мама отвечала:

— Прошу, Макс, оставь в покое моего брата!

— Этот комедиант, этот кутила совсем тебя околдовал.

— Макс, когда я слушаю тебя, мне кажется, я слышу Жаки.

Для папы не было ничего более унизительного, чем сравнение его с дядей Жаки, в основном из-за внешности дядюшки: из-за его детских плечиков, сведенных вместе коленок, огромного, вечно мокрого платка, который он то старательно развертывал, то свертывал (этот платок был знаменем его синусита). Папа — высокий, красивый, отменно здоровый, не раз повторял, что сморкаться на людях просто недопустимо.

— Я? Как Жаки? Ты начинаешь еще и оскорблять меня? Послушай, Анни, я больше так не могу, жизнь в этой тесноте становится для меня просто невыносимой. Как только кончатся каникулы, мы расстанемся с твоей семьей. Через неделю я начну подыскивать подходящий дом.

Вечная угроза. На этот раз у мамы было два варианта ответа. Днем она говорила:

— Нам придется значительно сократить наши расходы.

А ночью:

— Тс-с-с, разбудишь Хильдегарду.

И шла с подсвечником в ванную, подходила ко мне, трогала ладонью затылок. Потом, как всегда, шла к раковине, открывала кран, наливала в стакан «Любовь» воды и, откинув назад голову, пила. А я, изображая, как обычно, глубокий сон, старалась увидеть ее отражение в зеркале. И что удивительно — в глазах ее не было ни страха, ни грусти, нет: что-то вроде лукавства.

Мама лежит на нижней полке, поезд катится все дальше. А я сижу рядом с дядей Боем, мы едем с ним в машине. Уже поздно. Мы проехали Сен-Жан-де-Люз. А мама проехала Ангулем. Еще один пример сообщающихся душ. Мама, может, спит, а может, слушает стук колес или папу, рассуждающего о политике (в эти дни он ненавидит больше всех Камилла Шотана), но я уверена, что слушает она сейчас дядю Боя. Так же, как и я. Мы только его и слушали все вместе с тех пор, как он приехал из Америки. На пляже, после купания, или во время послеобеденного отдыха, лежа втроем на маминой кровати. Вот она лежит и слушает его рассказ о том, что ей предстоит увидеть: Всемирную выставку на склонах Трокадеро, тридцать один павильон, подсвеченные фонтаны, Фонтан кактусов, похожий на гигантский алмаз, и Колониальный центр с его дворцом, украшенным деревянным кружевом, слушает звуки ночного праздника на Сене, на ее берегах, в театрах, слушает Ивонну Прентан, поющую «Время любить», и Жозефину Бейкер, поющую «Есть у меня две любви». Слушает рассказы дяди Боя о ночных кабачках Парижа. Какое чудесное сочетание слов «ночной кабачок»: ночь упрятана в огромные прозрачные кабачки, а в них чернокожие музыканты с белыми манишками дуют в трубы, кларнеты, саксофоны. И мужчины с прическами дяди Боя, надушенные, как и он, «Поло Теном», танцуют с женщинами, похожими на маму, они танцуют чик-ту-чик, как поется в песне Фреда Астера, которой меня научил дядя Бой и которая начинается словами «Heaven, I’m in Heaven», «Небеса, я в небесах».

Мама будет жить в том же отеле, где останавливается дядя Бой, на улице Риволи. Стильная горничная откроет ее чемодан в зеленом чехле, развесит в гардеробе привезенные ею платья. Утром мама будет пить кофе, глядя на деревья Тюильрийского сада, на фонтаны и статуи. В полдень она будет есть ленч на выставке, в ресторане «Король Георг VI». В театр пойдет в шелковом ансамбле — платье и манто от Бруйо, цвета альпийской фиалки, а отправляясь в ночной кабачок, наденет черное вечернее платье с глубоким вырезом на спине, парчовое болеро и большое жемчужное ожерелье. Папа будет с ней танцевать чик-ту-чик и по этому случаю вставит в глаз монокль. На другой день они пойдут к знаменитому портному, к Ворту, или, может, к Магги Руфф, или к Скьяпарелли, какие забавные фамилии, похожи на имена сказочных героев. И мама вернется в Андай с платьем, сшитым в Париже, она попросит у дяди Боя его бледно-голубой «толбот» с верхом цвета спелой сливы, у Долли — собачку ее родителей, которую зовут Уискетт, и займет первое место на ежегодном конкурсе дамской элегантности и собачьей красоты в Биаррице.

Папа уступил. На этот раз он предпочел маму своему гольфу. Я не рада, что он мой отец, но рада, что он уступил маме, не рада, что мама танцует с ним чик-ту-чик, но рада, что она элегантна, весела и что на ней черное платье, парчовое болеро, жемчужное ожерелье, что для нее играют нежные трубы и саксофоны. Я рада, что она любит то же, что любит дядя Бой, — ночные кабачки, ночь, праздники. И я, когда вырасту, поеду в Париж. Там будет тогда другая выставка, еще более роскошная, что за слово, мне нравится, как его произносит дядя Бой: роскошная, он красиво открывает рот на слоге «рос», обнажая свои такие белые, такие веселые зубы, все мои возлюбленные будут веселыми людьми.

Мы проехали Двух Близнецов, мыс Фигье, и вот мы уже дома, в Андае. Дядя Бой поет по-английски, а я мечтаю.