Базили предупредил тогда зятя Алексеева. Вскоре Алексеев уехал в отпуск, устроив на свое место Гурко. Дней за двадцать до революции Алексеев писал Гурко, прося исхлопотать ему продолжение отпуска. На это Государь ответил, что не только не возражает против продолжения отпуска, но считает, что Алексеев вообще мог бы заняться серьезно лечением, не думая о возвращении. Узнав об этом, Алексеев поспешил вернуться». Психологически вполне объяснимо беспокойство генерала, считавшего, что его личная работа «на благо фронта» даст гораздо больше, чем переписка по телеграфу. А размышления Гучкова о намеренном «залечивании» Михаила Васильевича и о «плохом отношении» Главковерха к своему начштабу вполне опровергаются материалами цитированной выше переписки Романовых.
Показательна и оценка возвращения Алексеева в Ставку, отраженная в переписке Романовых. 22 февраля 1917 г. Александра Федоровна писала: «Надеюсь, что никаких трений или затруднений у тебя с Алексеевым не будет и что ты очень скоро сможешь вернуться (в Петроград. — В.Ц.)». Николай II в ответном письме (23 февраля 1917 г. — в день начала революционных беспорядков в Петрограде) вполне с этим соглашался: «Был солнечный и холодный день, и меня встретила обычная публика с Алексеевым во главе. Он выглядит действительно очень хороню, и на лице выражение спокойствия, какого я давно не видал»{50}.
Никаких непримиримых разногласий не было у Алексеева и с генералом Гурко, временно заменявшим его в Ставке. В воспоминаниях последнего содержится убедительная характеристика служебных и личных качеств Михаила Васильевича: «Характер его можно описывать, ни о чем не умалчивая, поскольку он был безупречен. Даже на самых высоких постах он сохранил необыкновенную скромность, доступность и простоту, о которых с теплотой вспоминают все, кому довелось общаться с ним непосредственно. Его невозможно упрекнуть в излишней мягкости, поскольку он умел с необходимой жесткостью принимать меры для выполнения однажды принятых решений. Если и имелись в его характере недостатки, то они касались исключительно его общения с ближайшими помощниками и коллегами, на ошибки которых он был склонен смотреть с излишней терпимостью.
Но, как известно, даже на солнце есть пятна, и генерала Алексеева в основном упрекали за то, что он стремился переделать все дела сам. Он вплоть до мельчайших деталей прорабатывал множество вопросов и проделывал массу подготовительной работы вместо того, чтобы распределить эти задачи между своими подчиненными, возложив на них ответственность за их безукоризненное и вдумчивое исполнение. Вполне естественно, что такие методы работы доставляли ему много неудобств и, возможно, заставляли его перенапрягаться, что и стало причиной болезни, которая незаметно подкралась к нему в октябре 1916 г. и через несколько дней едва не свела в могилу.
Только после четырех месяцев отдыха в солнечном Крыму он оправился достаточно для того, чтобы вновь приступить к исполнению своих обязанностей начальника штаба Ставки. Это произошло всего за несколько недель до революции. Позднее, хотя только на короткое время, он становится Верховным главнокомандующим русских армий. В этом качестве характер его деятельности изменился только очень незначительно, поскольку, будучи начальником штаба, он практически исполнял обязанности Верховного главнокомандующего в те периоды, когда Николай II отвлекался для отправления других государственных дел.
Следует ожидать и надеяться, что русский народ вновь призовет этого высокоодаренного благородного воина и предоставит ему возможность еще раз послужить столь страстно любимой им отчизне, которой он уже отдал сорок лет жизни и поистине безупречного и ревностного труда».
Принимая должность от Алексеева, Гурко вспоминал, что особенно бросалось в глаза «множество дел, выполнение которых, сопроводив общими указаниями, можно было с легкостью поручить кому-либо другому, например — заместителю начальника штаба. Однако, поскольку такой должности не существовало, я решил ее создать. Генерал Алексеев не сделал этого сам отнюдь не из желания сосредоточить в своих руках решение всех вообще, пусть даже малозначительных, вопросов, но исключительно по причине своей необыкновенной врожденной деликатности. Понимая, что на такую должность необходимо выбрать человека чрезвычайно способного, он не хотел забирать из армии полезного офицера, так как отлично знал, как трудно будет найти ему замену».
Весьма показательно и описание встречи вернувшегося в Могилев из Крыма Михаила Васильевича. Гурко отмечал, что «сильно загоревший под южным солнцем, он не производил впечатление человека, который всего несколько месяцев назад находился на волосок от смерти. Несмотря на то, что официальная встреча Алексеева была отменена, вокзальная платформа была переполнена коллегами и подчиненными генерала, пришедшими его приветствовать. Это показывало, какой любовью и уважением пользовался генерал Алексеев среди всех, кто его окружал». Сразу же после личной встречи Гурко с Алексеевым все недомолвки и недоговоренности, естественно возникшие в условиях ограниченного «телеграфного общения», были сняты, и Михаил Васильевич вернулся на временно оставленный им пост военной службы.
Одним из последних принципиально важных для фронта вопросов, изучавшихся Алексеевым накануне революционных событий февраля 1917 г., был вопрос людских пополнений, реорганизации подразделений действующей армии. Еще осенью 1916 г. в Ставке рассчитывали перспективы продолжения войны в условиях ограниченных людских ресурсов, тогда как для осуществления широкомасштабных наступательных операций, запланированных на 1917 г., требовалось свыше 70 новых дивизий. На первый взгляд могло показаться парадоксальным, что эта проблема возникнет в Российской империи, но праву гордившейся быстро растущей численностью населения, имевшей многочисленную армию, державшую на своих плечах почти весь Восточный фронт и посылавшую подкрепления к союзникам во Францию и на Балканы. Но это было так. Конечно, следовало учитывать людские («безвозвратные») потери во время боевых действий. Людские потери, как убитыми, так и ранеными и пленными, были во многих операциях неоправданно высоки. Одной из причин «оскудения людского запаса» считался также относительно малый процент возвращавшихся в строй после ранений (т.н. «возвратные потери») в русской армии (30%), вследствие недостатков, в частности, медицинского обслуживания (во французской армии процент вернувшихся составлял 60%).
После окончания «Брусиловского прорыва» и возобновления «окопного сидения» позиционной войны стало особенно заметным расхождение штатной численности воинских частей и «разбухание тылов». На заводах и фабриках, в сельском хозяйстве начал остро ощущаться недостаток рабочих рук. От Главнокомандующих фронтами в Ставку постоянно приходили телеграммы с требованием пополнений, в тылу было разрешено использование труда военнопленных, привлекались рабочие из Китая и Туркестана, а в это же самое время в прифронтовой полосе и в запасных частях тысячи здоровых мужчин проводили время отнюдь не в боевой подготовке. Позднее именно они станут, как говорили в то время, «горючим материалом» для революции.
Алексеев обратил на это внимание, и по его приказанию 4 ноября 1916 г. дежурным генералом Ставки была разослана телеграмма всем начальникам штабов фронтов. В ней, в частности, отмечалось: «До сего времени приходится слышать от многих войсковых начальников, в том числе часто и от лиц, занимающих весьма высокое положение, что Россия и ныне представляет собой неиссякаемый источник людских пополнений и что с этой стороны мы можем себя чувствовать совершенно спокойно. Разумеется, наше положение в этом отношении и сейчас значительно лучше положения других воюющих держав; однако те средства, коими мы располагаем, далеко нельзя признать достаточными при условии продолжения войны хотя бы еще в течение года.
С призывом 25 октября четырех возрастов ратников второго разряда (37—40 лет), которых, вероятно, наберется около 350 000, всего в переменном составе запасных батальонов внутри округов будет находиться около 1 650 000. Кроме того, непризванными еще остаются: а) около 700 000 новобранцев срока службы 1919 г.; б) около 200 000 ныне переосвидетельствуемых белобилетников; в) около 140 000 ратников двух остальных неиризванных возрастов 2-го разряда. Таким образом, общее количество пополнений, на которое может еще рассчитывать армия, равно 2 700 000. Эта цифра хотя и представляется довольно крупной, но надлежит учесть громадную потребность армии в пополнениях, выражающуюся в среднем в 150 000—200 000 в месяцы периодов затишья и около 500 000 в периоды напряженных боев, а также потребность, вызываемую намеченными уже формированиями».
Далее, для большей убедительности, Алексеев сопроводил сообщение дежурного генерала составленной им еще 10 октября 1916 г. запиской, в которой весьма красноречиво отмечал недопустимое отношение многих строевых и тыловых командиров к использованию людских резервов: «Полевой интендант говорит, что он кормит от 5 с половиной до 6 миллионов ртов на фронте (не считая внутренних округов). Бойцов мы набираем около 2 миллионов. Одного бойца обслуживают 2 тыловых человека. По нашей, даже тяжелой, организации тыла должен на 3—4 бойцов быть один тыловой служащий. Это соотношение, если оправдается, будет только официальным. Действительность превзойдет эти расчеты, ибо каждая войсковая часть имеет свои негласные склады, обслуживаемые людьми из строя; каждая войсковая часть имеет немало людей “в пути”, посланных за покупками, с разбитой повозкой, в различных мастерских.
Все это создает безотрадную картину нашего пополнения. Нам из центра говорят, что дали для армии 14 миллионов, убыло из них 6, что армия располагает 8 миллионами, а мы все продолжаем просить ввиду действительно сильного некомплекта в строевых частях пехоты.
Необходимо потребовать от армий и фронтов сведения, сверенные с интендантскими данными, о числе состоящих на довольствии: а) в строевых частях, показав отдельно войсковые штабы, управления, учреждения (лазареты, госпитали), б) в штабах и управлениях, принадлежащих армиям и фронтам, в) в тыловых учреждениях и войсках — по их категориям, г) в организациях, питающихся попечением интендантства… Сбор этих сведений укажет, куда нужно будет обратить усилия, чтобы в массе самой армии извлечь укомплектования и уменьшить различные тыловые учреждения».
Помимо этого Алексеев вернулся к реализации уже обсуждавшегося летом 1915 г. проекта реорганизации строевых частей посредством перехода штатной структуры пехотных полков от четырехбатальонного к трехбатальонному составу. В конце 1916 г. сторонником этой меры был и генерал Гурко. По его соображениям, выделение четвертых батальонов из действующих частей позволило, не прибегая к дополнительным мобилизациям, увеличить формальную численность армии, сделать более гибкой, более управляемой структуру пехоты, сократить «лишние рты». Подобная «оптимизация» позволила сформировать 48 новых дивизий: на Юго-Западном фронте со 151-й по 167-ю пехотные, 5-ю и 6-ю финляндские стрелковые, 8-ю туркестанскую, 19-ю сибирскую, 4-ю и 3-ю заамурские; на Западном фронте со 168-й по 178-ю пехотные, 5-ю гренадерскую, 16-ю и 17-ю сибирские; на Северном фронте со 180-й по 187-й пехотные, 18-ю и 20-ю сибирские, 4-ю особую пехотную. Аналогичные меры предполагалось провести и в артиллерийских подразделениях. В полевой артиллерии следовало бы перейти от 6- к 4-орудийным батареям, а «освободившиеся» таким образом орудия можно было бы передать на формирование новых 4-орудийных батарей. Для увеличения численности пехоты предполагалось (по аналогии с немецкой армией) перевести часть кавалерийских дивизий в пехотные, а конский состав передать в артиллерию для перевозки орудий и боеприпасов.
При этом в Ставке обоснованно предполагали, что, несмотря на превосходство в количестве батальонов с противником, общий перевес в численности не был абсолютным. В генерал-квартирмейстерской части имелась информация о формировании в Германии новых резервных дивизий, переброска которых весной 1917 г. на Восточный фронт не исключалась. Численность немецкой дивизии (около 6 тысяч штыков) уступала русской (около 12 тысяч штыков), поэтому создание новых боевых единиц признавалось вполне возможным. В целях большей оперативности Гурко считал возможным проводить реорганизации внутри находящихся на фронте армейских корпусов. Корпусное начальство должно было не только создавать новые воинские части, но и самостоятельно решать вопрос с их обеспечением обозами и командным составом.
Эти меры и связанные с ними обстоятельства беспокоили Алексеева. Теоретически «оптимизация» сулила определенные выгоды в плане управления и снабжения, но на практике подобные перестановки, да еще в условиях военных действий, могли привести к серьезным проблемам. Не возражая принципиально против планов Гурко, Михаил Васильевич отмечал, что «этот вопрос требовал очень осторожного к себе отношения». «Не отрицая необходимости усилить армию, — писал он, — нельзя упускать из вида, что противник может начать свои операции и захватить нас в тот момент, когда почти все существующие войсковые части будут ослаблены выделением штабов, кадров, личного состава и имущества на формирование новых частей, не говоря о том, что они сами содержатся в некомплекте. К тому же вновь формируемые части будут еще неспособны к какой бы то ни было серьезной боевой работе. Особенно же неудачно было решение производить переформирования в пределах корпусов, благодаря чему все корпуса могли быть расстроены одновременно».
Кроме того, очевидными становились изъяны новой структуры и с точки зрения сплоченности, боевого духа, столь важного для армии накануне новых боев. Сборные, составленные из разных частей, новые полки и дивизии не отличались внутренней спайкой, дисциплиной. Офицеры не знали своих новых подчиненных, а солдаты — своих новых командиров. Сильно поредевший к концу 1916 г. кадровый состав усиленно разбавлялся новобранцами и запасными, лишенными боевого опыта, столь важного для победоносного завершения войны. Армия вполне могла стать той самой стихийной, слабо контролируемой силой, о которой с большим беспокойством говорил Михаил Васильевич в беседе с Лемке и Пустовойтенко еще в начале 1916 г.
Несмотря на весьма вероятные трудности, Гурко в отсутствие Алексеева смог добиться согласия Главковерха на осуществление своей программы. С декабря 1916 г. новые пехотные дивизии начали создаваться при всех армиях. И наряду с «внешней» угрозой со стороны противника на фронте очень скоро пришлось столкнуться с угрозой «внутренней» — революционной активностью тыловых команд и запасных частей, ярко проявившейся в роковые для Российской империи дни февраля 1917 г. По оценке военного историка полковника Генерального штаба А. Зайцова, «несмотря на призыв под знамена за время войны 15 000 000 человек, русская армия все же не могла выставить соответственную численности се населения армию. Практически, неограниченный людской резервуар России не мог быть ею использован за недостатком снабжения. Формировать новые дивизии Россия могла, но ни вооружить, ни снабдить их патронами и снарядами она была не в состоянии.
В 1917 году, правда, удалось наформировать сверх 155 еще 40 новых дивизий за счет упраздненных четвертых батальонов в полках старых дивизий, но эти дивизии состояли лишь из одной пехоты без артиллерии. Конечно, ценность таких дивизий была более чем условной, и считать их усилением армии можно лишь с большой натяжкой».
Другой, не менее острой проблемой, связанной с личным составом армии, оставалась проблема продовольственного снабжения. Увеличение численности воинских подразделений на фронте и в тылу, подготовка весеннего наступления требовали соответствующего обеспечения, в первую очередь — хлебом. Поскольку транспорт далеко не всегда справлялся с подвозом продуктов, в Ставке разработали весьма оригинальный план проведения посевов яровых хлебов в непосредственной близости к фронту, силами самих солдат (при подавляющем «крестьянском» личном составе армии это было легко сделать). 25 февраля 1917 г. только что вернувшийся из Крыма Алексеев предложил предстоящей весной засеять силами специальных воинских команд (обозные, «выздоравливающие», призванные ратники ополчения) 150 тысяч десятин на территории Волынской губернии, в ближайших к Юго-Западному и Румынскому фронтам районах. Здесь были плодородные почвы, обещавшие высокие урожаи, а кроме того, привлечение солдат к полевым работам облегчило бы в какой-то мере тяготы однообразного «окопного сидения». «Армия сама себя прокормит». Этот план Алексеева был одобрен Государем и получил принципиальную поддержку от Управления земледелия и землеустройства. А 27 февраля 1917 г., тогда, когда в Петрограде уже начиналась революция, Алексеев обсуждал с Николаем II и Главнокомандующими фронтами план, в соответствии с которым предполагалось в период отсутствия активных военных действий существенно уменьшить повинности по отношению к местному населению (обеспечение подводами, размещение войск на постой, работы но строительству укреплений). Все это призвано было хотя бы временно снизить напряженность в отношениях войск и местного населения, добиться эффективного использования всех наличных ресурсов фронта.
И все же русская армия и флот вступали в 1917 г. с большим военно-экономическим потенциалом, существенно возросшим но сравнению с началом войны; благодаря ему Восточный фронт был обеспечен боеприпасами и вооружением для последних боев Второй Отечественной. В подтверждение этого уместно привести статистику из исследования эмигрантского историка И.И. Бобарыкова «Мобилизация промышленности». Согласно ему, «месячное производство винтовок на русских ружейных заводах возросло с 32 000 штук в октябре 1914 г. до 128 000 штук в январе 1917 г. Meсячное производство пулеметов на Тульском Оружейном заводе было до войны 60 штук, а к январю 1917 г. — 1200 штук. Месячное производство патронов к 1 января 1917 года было увеличено с начала войны в 30 раз и достигло 150 700 000 штук; производство 3-дюймовых пушек от 48 штук возросло до 418 штук в месяц, а ежемесячная сдача армии орудий всех калибров достигла к 1 января 1917 года 900 шт. Ежемесячная подача на фронт 3-дюймовых снарядов возросла с 39 500 до 335 0000. Ежемесячное производство взрывчатых веществ возросло с 1 350 пудов до 157 840 пудов, а количество артиллерийских химических заводов с начала войны до начала революции возросло: заводы взрывчатых веществ — с 24 на 100; кислотные заводы — с 1 на 33; заводы удушливых газов — с 1 на 42».
Как вспоминал позднее служивший в Ставке полковник В.И. Назанский, «напряженная работа Августейшего Верховного Вождя и Его помощника генерала Алексеева продолжалась целых полтора года. Твердо и с каждым днем все грознее врагу, неодолимый, как стена гранитная, стоял весь сухопутный фронт и все более развивал свои успехи Императорский Флот под Верховным Главнокомандованием Государя.
И несмотря на все усилия тыловых угнетателей духа народного, на бездарность многих патентованных генштабистов, на безнаказанность штатских и военных ненавистников царской власти, особенно интриговавших в высших штабах, Императорская Русская Армия в феврале 1917 года вполне была готова к нанесению зарвавшимся австро-германцам окончательного сокрушительного удара»{51}.
Глава IV.
В НАЧАЛЕ «РУССКОЙ СМУТЫ». 1917 г.
1. Роковые дни февраля и марта
Описывать события Февральской революции в деталях, очевидно, не стоит. Они довольно полно, порой даже по часам и минутам, изложены в многочисленных воспоминаниях, работах отечественных историков и публицистов. Имеет смысл остановиться лишь на наиболее важных, принципиальных моментах, связанных с действиями самого генерала Алексеева. Важно, не рассматривая слухов и версий о «предательстве своего Государя» почти всем российским генералитетом, попытаться ответить на вопрос — чем были продиктованы те или иные действия Начальника штаба и, в его лице, Ставки Главковерха.
Первые относительно подробные сведения о «беспорядках» были получены из Петрограда вечером 24 и 25 февраля, спустя сутки после начала антиправительственных выступлений. По весьма достоверным воспоминаниям полковника В.М. Пронина, офицера генерал-квартирмейстерской части Ставки, «особого значения» этим сведениям «как-то не придавали». Несмотря на то, что из Петрограда «доходили слухи» о могущих быть «крупных переменах наверху… о возможности революционного взрыва во время войны не допускалось и мысли». Телеграмма командующего Петроградским округом генерал-лейтенанта С.С. Хабалова хотя и сообщала о рабочих демонстрациях и столкновениях с полицией, все же отмечала, что «толпа разогнана», порядок в столице восстановлен и положение контролируется местными властями.
Однако в первых же телеграммах, полученных от Родзянко, содержались прямо противоположные сообщения о многочисленных выступлениях рабочих: говорилось, что в Петрограде «гражданская война началась и разгорается», а «правительство совершенно бессильно подавить беспорядок». Впрочем, поскольку председатель Думы давно имел в Ставке репутацию «паникера», его словам не придавалось большого значения, телеграммы первоначально оставались безответными, а призывы к формированию нового правительства «лицом, которому может верить вся страна», воспринимались как давнее намерение власти «законодательной» поставить под контроль власть «исполнительную». Алексеев лично передал Государю телеграммы Родзянко, однако ответа, ожидавшегося «прогрессивной частью» Думы, на них не последовало.