Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий».
Казалось бы, подобный приказ-обращение ничего, кроме усиления боеспособности армии, роста авторитета новой власти, вследствие прямого указания «повиноваться Временному правительству», вызвать не может. Приказ был лично вручен Императором генералу Алексееву вечером 7 марта, после чего немедленно адъютант Алексеева Л.Л. Голембиовский, размноживши на машинке, лично сдал приказ на телеграф для передачи в штабы фронтов и Военному министру. В тот же вечер в Ставке была получена телеграмма от Гучкова — не распубликовывать приказа, на что Алексеев ответил, что таковой уже передан по телеграфу в армию. Тогда последовало непосредственное распоряжение Гучкова, помимо Ставки, в штабы фронтов об остановке «прощального приказа» и чтобы дальше штабов армий и отдельных корпусов и дивизий (на Румынском фронте) он не прошел{65}.
8 марта в особом поезде, под контролем представителей Временного правительства, доставивших в Ставку распоряжение об аресте царя, Николай II был отправлен из Могилева в Царское Село. Алексеев провожал своего Главковерха, видя его в последний раз. По воспоминаниям Хэнбсри-Уильямса,
Алексеев просил чинов Ставки «не сопровождать Императора», поскольку «теперь, когда правительство гарантировало безопасный проезд, наши действия могут быть восприняты как недоверие новому правительству… Даже Император, несмотря на обрушившиеся на него несчастья, посчитает правильным поддерживать выбранное правительство, два представителя которого будут его сопровождать».
«Генерал Алексеев рассказывал, — вспоминал Дитерихс, — что через него Государь был предупрежден, что Временное правительство признает необходимым Его переезд в Царское Село и что для обеспечения безопасности этого переезда в Могилев будут командированы делегаты от правительства для сопровождения поезда до Царского Села, где также охрану всей Царской Семьи Временное правительство принимает на себя.
Государь понял, что Его лишают свободы, и с полной покорностью принял решение новой власти, почувствовав в нем даже некоторое удовлетворение своему духовному состоянию. Больно Ему было только, как русскому человеку, быть лишенным служить Своей Родине в рядах ее армии, но в этом лишении Он видел начало нового искупления, которое преднамечалось Ему лично Промыслом Всевышнего Творца. Генерал Алексеев говорил, что он поражался в эти дни тем внутренним покоем, которым, видимо, было проникнуто все существо Царя, который заметно волновался лишь тогда, когда с фронта получались сведения о каких-либо антидисциплинарных явлениях в войсках. Он очень хотел дождаться приезда в Могилев назначенного Им Верховным Главнокомандующим Великого князя Николая Николаевича, но это тоже Ему не удалось».
Интересные подробности отъезда Государя из Ставки приводили Кондзеровский и Сергеевский. Накануне генерал Алексеев сделал для бывшего Главковерха последний оперативный доклад. После него, по личному указанию Алексеева, прошло прощание с чинами Ставки, включая и делегатов от воинских частей Могилевского гарнизона. «Его Величество… сказал всем теплые прощальные слова; затем сказал несколько слов генерал Алексеев… Я ясно видел, как слезы катились по щекам Его Величества. Плакал и генерал Алексеев». Тяжкое впечатление произвело это прощание на чинов Ставки. Несколько человек упало в обморок. В день отъезда «утром меня вызвал генерал Алексеев и сказал, что никто на вокзал ехать не должен, что поедет он один… Надо сказать, что в этот день утром из Петербурга приехали специально для сопровождения Его Величества четыре комиссара… Когда генерал Алексеев приехал на вокзал… они объявили, чтобы он предупредил Государя, что тот должен считать себя на положении арестованного. Генерал Алексеев сказал мне, что он попробовал протестовать, но ему ответили, что по этому поводу получены определенные указания.
Сначала генерал Алексеев не хотел брать на себя передачу Его Величеству этого тяжелого поручения, но потом решил, что Государю легче будет выслушать это от него, а не от комиссаров, и потому пошел доложить Его Величеству, что он должен считать себя арестованным. По словам Алексеева, Государь принял эту весть вполне спокойно…»
Еще более эмоционально описана сцена прощания Государя с чинами Ставки полковником Сергеевским. Когда Николай II закончил обход строя своих сотрудников и повернулся к выходу, генерал Алексеев «заступил ему дорогу и твердым голосом сказал ему несколько слов благодарности, но подчеркнуто — только Верховному Главнокомандующему, покидающему свой, глубоко его почитавший штаб. А затем, очень громко и отчетливо произнес: “Счастливого Вам пути Ваше Императорское Величество”, “Счастливой Вам жизни, Ваше Императорское Величество”. И сделал шаг в сторону. Но Государь обнял Алексеева, крепко прижал к себе и трижды облобызал. Этот последний, по смыслу еще царственный жест я видел в одном шаге от себя, и мне с необычайной яркостью запомнилось, что каждый из этих царских поцелуев длился но несколько секунд». Так демонстративно начальник штаба и генерал-адъютант прощался не с «гражданином Романовым», а по-прежнему, с Царствующим Императором и Верховным Главнокомандующим. Хотя бы и прошло это в сугубо символическом смысле…
Призыв Государя к выполнению, прежде всего, своего долга перед Отечеством (а не перед Царской семьей), к повиновению Временному правительству (и в «прощальном приказе» по армии, и устно, во время прощания с сотрудниками Ставки), очевидно, останавливал многих военных, готовых все-таки, несмотря на возможные жертвы и опасность «междоусобной войны», к «подавлению революции». По оценке генерала Головина, «армия защитила бы монарха», однако «сдерживающим началом для всех явились два обстоятельства: первое — видимая легальность обоих актов отречения, причем второй из них, призывая подчиниться Временному Правительству, “облеченному всей полнотой власти”, выбивал из рук монархистов всякое оружие, и второе — боязнь междоусобной войной открыть фронт. Армия тогда была послушна своим вождям. А они — генерал Алексеев, все Главнокомандующие — признали новую власть».
Нельзя не согласиться с этим утверждением. Нельзя забывать о том, что слова Государя: «измена», «трусость» и «обман», а также весьма резкая («такая гадость») оценка им акта Михаила Александровича, — стали известны спустя годы, когда были опубликованы дневники Николая II. Все официально известные, опубликованные на тот момент документы свидетельствовали об осознанном решении Императора, а интимные записи личного дневника, очевидно, не могли (и не могут) считаться свидетельствами, имеющими юридическую силу и правовые последствия. Хотя и в них Государь свидетельствовал о сознательном выборе совершенного им акта.
В то же время Головин обращал внимание и на существенное ослабление монархических настроений в армейской среде: «Несмотря на всю разноречивость внешних проявлений солдатских настроений, одно может считаться несомненным: доверие к бывшему царскому правительству было окончательно подорвано и внутреннее единство традиционной формулы — “за Веру, Царя и Отечество” — было разрушено. Царь противопоставлялся Отечеству.. Дезорганизация, наблюдаемая в тылу, недостаток в снабжении, расстройство транспорта, озлобленная критика правительства во всех слоях интеллигенции, с другой стороны — отталкивание общественных сил самим правительством, министерская чехарда и самое ничтожество выдвигаемых на эти посты лиц — все это широко проникало в гущу солдатской массы и атрофировало в ней всякое чувство доверия и уважения к правительственной власти. Мистический ореол Царской Власти был разрушен»
Завершая тему участия Алексеева в «заговоре» и в связи с широким распространением в России книги эмигрантского автора B.C. Кобылина («Император Николай II и заговор генералов»), стоит, очевидно, отметить и степень объективности и «историографической ценности» этой книги. Достаточно красноречивы в этом отношении следующие слова автора: «У меня нет доказательств (их не может быть), но я уверен, что если бы вместо Алексеева на этом посту был бы генерал П.Н. Врангель, он поступил бы иначе. Ген. Алексеев в моей работе — тип собирательный. Это все те, которые не исполнили своего долга. Это и Рузский, это и Лукомский, и Данилов, это и “коленопреклоненный” Николай Николаевич, и Брусилов, и Эверт, и Сахаров, и Непенин, и Кирилл Владимирович, и Голицын, и Протопопов, и Хабалов, и многие другие. У меня лично нет никакой вражды к Алексееву. Но искажать то, что имело место, мы не имеем права. Ведь если бы Алексеев исполнил бы свой долг и верными войсками занял бы Петроград, разогнав преступную свору заговорщиков и их приспешников, какой неувядаемой славой покрыл бы он себя! А Россия была бы, не взирая на все старания злобного и враждебного Запада, сильнейшим Государством в мире. А мы все имели бы то бесконечное счастье, которого лишены навсегда, — жить на своей чудесной Родине, молиться в наших церквах и монастырях, работать на благо дорогой, родной России. “Боже, Царя храни!” Не сохранили, не уберегли, а предали и погубили свой Отчий Дом».
Оставим в стороне эмоционально оправданные рассуждения автора о «погубленном Отчем Доме» и о «стараниях злобного и враждебного Запада». О том, насколько были возможны надежды на «силовой вариант» в конкретных условиях Февраля 1917 г., уже говорилось выше. А гипотетические предположения, исходящие из сугубо субъективных представлений о роли того или иного генерала в февральских событиях, украшенные творческими описаниями «собирательного типа» — генерала Алексеева, вряд ли могут расцениваться как исторические. Важно другое — суждения о «революционном характере» русского высшего командного состава в годы Первой мировой войны — неправомерны, ошибочны{66}.
2. Во главе армии и флота. Верховный Главнокомандующий
Как оценивал произошедшее сам Алексеев? Снова обратимся к рукописи Михаила Бореля, в которой приводятся примечательные сведения о беседах в кругу семьи, которые отправленный в отставку генерал вел в Смоленске летом 1917-го:
«Мне часто вспоминается всегда один и тот же ответ моей бабушки (вдовы генерала Алексеева), собиравшимся у нас дома знакомым, которые не раз задавали один и тот же вопрос: “Как могла Ставка Верховного допустить отречение Государя, когда хорошо известно, что почти все чины Ставки были против этого отречения?”
— Мы у нас дома, в Смоленске, по возвращении моего мужа из Могилева в конце мая 1917 года тоже задавали ему этот логичный вопрос. Мой муж много говорил с нами на эту тему, всего не передать, а многие подробности невозможно было запомнить. К сожалению, ни он, ни я тогда ничего не записали, а через год моего мужа похоронили, после ряда тоже очень волнующих событий и переживаний (выступление Корнилова, октябрьская революция, Первый Кубанский поход и трагичное убийство Царской Семьи). Михаил Васильевич говорил, что Государь мог в любой момент распустить Думу, назначить диктатора тыла, но этого не сделал, а передал власть Своему неподготовленному брату, который своим молниеносным отречением подчинил всех нас, то есть и Ставку Верховного, и всю армию Временному правительству (или Думе), и мое выступление означало бы начало Гражданской войны, которая бы немедленно привела бы к полному расстройству фронта и позорному проигрышу войны. Кроме того, многие не могут и не хотят понять, что такая неожиданность решения Государя отречься, под необъяснимым натиском Родзянки и генерала Рузского — ведь все произошло в течение каких-то 24 часов — не дало возможности никому опомниться. Если бы хоть кто-нибудь мог услышать, как это ужасное известие было принято в Ставке…
Кроме того, никто из обывателей не дает себе отчета, что на подготовку любого выступления, хотя бы против Временного правительства, необходимо время, так как прежде всего надо знать, кто “за”, а кто “против”, на кого можно рассчитывать и на кого можно опереться, причем все надо делать конспиративно. Прежде всего надо было справиться с железнодорожными забастовками и забастовкой телеграфистов.
А так как Великий князь Михаил Александрович подчинил всех нас Временному правительству, то наше выступление против этого правительства рассматривалось бы мятежом, вооруженным восстанием, бунтом против законной власти. При такой молниеносной, неожиданной и полной перемене Верховной власти, невозможно было бы даже установить, кто бы нас, то есть Ставку, поддержал?
Бабушка же всегда добавляла, напоминая о Корниловском выступлении в конце августа того же года, что генерал Алексеев после этого неудавшегося выступления очень сокрушался, что генерал Корнилов не имел времени как следует организовать свое выступление, из-за чего оно провалилось уже в самом начале. Ту же участь постигло бы любое неподготовленное заблаговременно выступление, и эта аксиома не требует доказательств…
А после 1-го Кубанского похода генерал Алексеев как то сказал генералу Богаевскому, что по окончании Гражданской войны, в благополучный исход которой он верил, он, Алексеев, обязательно подробно опишет все, что ему пришлось перенести. Но смерть унесла генерала в 1918 году в возрасте 61 года…»
Для продолжения войны требовалось наладить взаимодействие с новой властью, и Михаил Васильевич, естественно, пытался это сделать. После отъезда Государя из Ставки была принята присяга Временному правительству. Алексеев послал в Петроград телеграмму, извещавшую «председателя Совета министров и военного министра» о том, что «все чины могилевского гарнизона и вверенного мне штаба принесли присягу на верность службы Отечеству (а не конкретному составу Временного правительства. — В.Ц.) и новому государственному строю. Считаю долгом доложить, — сообщал генерал, — что все чины гарнизона и штаба готовы искренно приложить все силы и умение, дабы совместной работой с Правительством служить на благо дорогой России, и прежде всего достигнуть главной цели России — победить ненавистного нашего врага. Выражаю твердую веру, что с помощью Божией новое правительство, ответственное перед всей Россией, внесет успокоение стране, наладит могучую работу тыла и окажет армии мощную поддержку, дабы обеспечить ей возможность скорей достигнуть окончательного часа победы».
В первые дни после отречения Государя Алексеев был убежден в важности поддержки Временного правительства, как власти, которая хоть и обладает относительной легитимностью, все же способна наладить эффективное взаимодействие фронта и тыла, дать войскам новую «веру» в цели и задачи войны и, вероятно, преодолеть негативные формы «внутренней борьбы», столь пагубные во время подготовки решающих наступательных операций. Примечательны его отметки, сделанные 7 марта на полях доклада Хэнбери-Уильямса, посвященного оценке настроений в Ставке и, в частности, его беседе с Вдовствующей Императрицей Марией Федоровной после отречения ее сына от престола. Генерал, не без основания надеявшийся на «умиротворение» тыла, считал необходимым для всего высшего военного командования и для иностранных военных представителей оказывать «нравственную поддержку умеренного правительства (в первом составе Временного правительства—В. Ц.) в его борьбе с крайними (очевидно, прежде всего, с большевиками. — В. Ц.). Последних нужно обуздать, ибо только тогда возможно работать, обеспечить армию и не утратить ее боеспособности». Но очень скоро в этих надеждах генерала ожидало глубокое разочарование, сменившееся к началу лета 1917-го решительным неприятием всех тех «преобразований», которые, следуя логике революционного процесса, стало проводить Временное правительство.
Неожиданно для Алексеева стала меняться сложившаяся военная иерархия. Ожидаемое вступление в должность Главковерха Великого князя Николая Николаевича так и не произошло. Еще вечером 6 марта у Алексеева состоялся длительный разговор по прямому проводу с Гучковым и князем Львовым. Петроградские политики снова, ссылаясь на изменившиеся политические обстоятельства, указывали генералу на сложность занятия поста Главнокомандующего представителем Дома Романовых. Гучков заявлял, что «события идут с такой быстротой, что теперь это назначение укрепило бы опасное подозрение в контрреволюционных попытках». «Лично я, — отмечал Гучков, — убежден в безусловной лояльности Великого князя в отношении нового порядка, но совершенно невозможно это убеждение внушить народным массам». «Поэтому, — пытался заверить Алексеева новый военный министр, — высказываю свое твердое убеждение в совершенной необходимости отказа Великого князя от Главнокомандования в Вашу пользу». От Алексеева требовали и кадровых перемен, отставок среди высшего генералитета (например, Главнокомандующего армиями Западного фронта генерала Эверта). Примечателен ответ Алексеева на предлагаемые меры: «Все такие меры я в данную минуту как начальник штаба принять не имею права, ибо мне это не предоставлено законом. Уже объявлено Великим князем, что 4 марта он вступил в должность; нужно изменить первоначально положение служебное, а засим только можно выполнять те или другие решения. Примите во внимание нашу бедность выдающимися силами генералов, широкие же меры встретятся с недостатком подходящих людей; заменять одного слабого таким же слабым — пользы мало».
Вопреки распространенному позднее мнению о его честолюбивой «жажде власти», следует отметить, что Алексеев отнюдь не стремился любой ценой возглавить армию и флот. Главком, по мнению Михаила Васильевича, должен был обладать значительным авторитетом и на фронте, и в тылу, что в тогдашних российских условиях значило больше, чем полководческие таланты. В военных кругах было распространено мнение, что во многом благодаря командованию Николая Николаевича удавалось добиться побед в Галиции, Польше, на Кавказе. Кроме того, следовало укрепить единоличный характер власти Главковерха. 5 марта Алексеев отправил в Петроград телеграмму, четко определявшую, что «для победы, безусловно, необходима правильная организация командного состава и его взаимоотношений, исходящая от Верховного Главнокомандующего, как единого могущего преподать ее армии и флоту». Дублирование военных полномочий, отправка приказов от Временного правительства, не говоря уже б Совете рабочих и солдатских депутатов, в Ставке считали категорически недопустимым. Но в Петрограде подобные «диктаторские» установки многих настораживали, их считали «устаревшими» для новых условий и принять утвержденное еще Николаем II решение о возвращении Великого князя на должность Главковерха не собирались.
В утренней телеграмме 7 марта Алексеев снова пытался убедить Львова и Гучкова в важности принятия должности Главковерха Великим князем: «До настоящей минуты получил на имя Верховного Главнокомандующего приветственные телеграммы от 14 городов, в том числе Одессы, Киева, Минска, с общим выражением удовольствия, что Верховный Главнокомандующий возвращается на свой прежний пост, и уверенности в победе… убедительно прошу сохранить назначение в силе. Авторитет имени поможет, вероятно, сохранить порядок в армии, на которую ведется сильный натиск с тыла, о чем я ежедневно телеграфирую вам — вопль наболевшей души начальников, любящих Родину и армию. В такие минуты подвергать хрупкий организм армии новому испытанию, в случае мало понятной для простой массы солдат перемены, не следует. Высшие интересы армии требуют удержать ее от излишних потрясений». При этом Алексеев совершенно игнорировал собственные отношения с Великим князем, ухудшившееся после того, как Николай Николаевич, став Главнокомандующим армиями Кавказского фронта, требовал от Ставки неоправданно высокого удовлетворения боевых нужд «своих» армий. Но мнение премьера и военного министра о политической «нецелесообразности» принятия Великим князем должности Главковерха оставалось неизменным, и под давлением Петрограда Николай Николаевич заявил о своей отставке.
С 11 марта Алексеев временно исполнял обязанности Главковерха (вр. и. о. наштаверха стал генерал Клембовский), а со 2 апреля 1917 г. принял должность формально, став, как тогда говорили, «первым Народным Верховным Главнокомандующим». Теперь ему самому в полном объеме, без оглядки на «Высочайшую Волю Монарха», предстояло принимать и осуществлять стратегические решения, контролировать положение на фронтах, осуществлять взаимодействие с союзниками. Теперь уже от него требовались собственные, самостоятельные решения. Требовались воля и настойчивость в проведении принятых решений, а в случае необходимости — выдержка, терпение и умение быть лояльным, хотя бы внешне, по отношению к «новой власти». Мог ли Алексеев принять на себя столь важные ответственность и инициативу? Психологически, учитывая отмеченные выше особенности его характера, это было непросто.
В разговоре с Алексеевым 6 марта Львов говорил ему, что он «пользуется доверием правительства и популярностью в армии и народе». И хотя, по воспоминаниям Великого князя Александра Михайловича, Алексеев был якобы «в восторге» после февральских событий и якобы надеялся «что новые владыки в воздаяние его заслуг перед революцией» сделают его Главковерхом, с другой стороны, против кандидатуры Михаила Васильевича активно выступал Родзянко, считавший генерала приверженцем «диктаторских» методов управления. А представители нарождавшейся в те дни советской власти и вовсе были уверены в крайней «реакционности» «царского генерала». Так или иначе, но политика уже властно вторгалась и беспощадно ломала установившуюся стратегию войны, и игнорировать политические факторы при оценке степени боеспособности армии становилось невозможным. «Политизация» фронта нарастала стремительно. Алексеев — по собственной инициативе — начал переговоры с Главнокомандующими фронтами «об организации особых комитетов, с участием в их составе наиболее надежных и умеренных представителей Совета рабочих депутатов, работников Земгора и офицеров», об отправке в воинские части делегаций — «для разъяснений и бесед с солдатами». В Петроград Львову было направлено предложение о назначении в Ставку специального комиссара Временного правительства — «для установления и нравственной, и деловой связи между штабом и правительством».
В военной сфере прежде всего требовалось уточнить стратегические планы, разработанные в начале года. В условиях происходящих революционных перемен Алексеев пессимистично оценивал возможность полномасштабных военных операций.