Самоцветное ожерелье Гоби: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это случилось со мной в Восточной Гоби, к юго-востоку от месторождения «Дзун-Цаган-Дэль» («Белая грива Востока»). Мы проводили в этом районе поиски флюорита, плавикового шпата (по-монгольски — жонш), которым по праву гордится Монголия. Геологи открыли здесь более 200 месторождений и рудо-проявлений флюорита, в том числе такие известные промышленные объекты, как Бороундур, Буджигер, Хара-Айраг, Хожу-Улан и Дзун-Цаган-Дэль. И все эти месторождения находятся в Гоби. Они представляют собой довольно протяженные и мощные гидротермальные жилы с простым минеральным составом. Кроме плавикового шпата, составляющего 60 и более процентов, в них присутствуют кварц и в незначительном количестве карбонаты и барит. Сам флюорит весьма разнообразен и декоративен: от плотного до мелко- и крупнокристаллического в виде кубических кристаллов 1–5 см в поперечнике фиолетового, сиреневого, зеленого и белого цвета. Друзы кристаллов флюорита очень привлекательны и способны украсить любую коллекцию и интерьер.

Площадь, которую мы покрывали пешеходными маршрутами, находилась на окраине Южно-Керуленского флюоритоносного района, в диком и слабоизученном месте. Каждое утро после завтрака, состоявшего из неизменно соленого чая с молоком и миски лапши с вяленой бараниной, мы отправлялись в параллельные маршруты на весь день. Экипировка каждого из нас была стандартной: синяя хлопчатобумажная куртка и такие же брюки (почему костюм был синим, не знаю, возможно, чтобы лучше видеть друг друга в пустыне), туристские ботинки или кожаные сапоги (предохраняющие от укусов змей и прочих обитателей пустыни), светозащитные очки, компас, молоток, полевая сумка с картами и рюкзак за плечами с фляжкой воды, банкой консервов и сухарями. Находившись за день по пустыне, к вечеру мы все брели в условленное место встречи, где нас, усталых и измученных, поджидала наша «выручалочка» (ГАЗ-66), отвозившая всех в полевой лагерь.

По такой схеме мы отработали за неделю довольно большой участок, который не порадовал нас находками флюорита: кроме нескольких маломощных кварц-флюоритовых жил (точнее «жилешок»), серьезных рудопроявлений обнаружено не было. И все же потерю времени и сил мы частично компенсировали попутными находками халцедона, которого было на поверхности предостаточно. Встречались среди обломков обычного серо-белого халцедона и отдельные миндалины сердолика, а в одном из последних маршрутов мне встретилась даже россыпь сердолика. Россыпь по гобийским масштабам была невелика, но поразила меня своим сердоликом. Словом, я не мог уехать на другой участок, не побывав еще раз на этой удивительной россыпи.

И вот, набросив на плечи рюкзак, захватив самое необходимое, пообещав своим товарищам вернуться через четыре часа, я направился к россыпи.

Я любил ходить в маршруты один, испытывая при этом удивительный прилив бодрости от единения с природой. А первозданная, дико-красивая природа Гоби вызывала особое чувство восторга, удивления и какого-то неосознанного доверия. И не было в этом чувстве ни малейшего оттенка тревоги или страха перед пустыней, о котором столько писали путешественники. Я тогда еще не был знаком с крутым нравом монгольской пустыни и не знал, на какие неожиданные сюрпризы она способна.

Местность я знал хорошо, природные ориентиры давно уже примелькались, и я коротким путем вышел на желанный объект. Вот она, широкая каменистая равнина с густо-лиловыми пологими сопками, оттеняющими горизонт. А вот в этой ложбине, змейкой обвивающей два вытянутых холма, и сама россыпь. Вокруг — шоколадно-коричневый, до черного, базальтовый щебень, а на нем сердоликовые голыши — миндалины округлой и эллипсовидной формы.

Опускаюсь в волнении на россыпь. Поднимаю с земли сердолики и складываю их возле рюкзака. Они здесь почти все хорошо прокрашенные — то лимонно-желтого цвета, то оранжевые, как зрелый апельсин, то вдруг буровато-красные, как на Карадаге. «Вот бы сюда Володю Супрычева, отвел бы душу на монгольском сердолике, — подумалось мне. — Кстати, надо поискать по его совету в сердолике включения и отобрать соответствующую пробу».

Словом, увлеченный работой, я забыл о времени и, что еще хуже, не заметил перемены в погоде. Вначале появился свежий гобийский ветерок, затем он погнал легкую, как дым, пыль. Она шла на меня плотной стеной, и кожа ощущала сухое и горячее ее прикосновение. Прошло совсем немного времени и прозрачный пейзаж пустыни превратился в душную серую мглу. Небо, еще недавно такое высокое и лучезарное, превратилось в свинцово-серую громаду, по которой неистово метались, словно в шаманской пляске, черные сгустки облаков.

Дело принимало скверный оборот — налетела «элсэн салхи» — песчаная буря, о которой мне не раз рассказывали. Надо было что-то предпринимать, причем незамедлительно. Можно было налегке, оставив рюкзак, до краев наполненный сердоликом, кратчайшим путем возвратиться в лагерь. Если поторопиться, то за час можно было добраться до своих. Был и другой выход: постараться найти какое-нибудь природное укрытие и в нем переждать стихию. Однако ничего подходящего, кроме одиночных глыб базальтов, торчавших из земли, не было.

Не помню, чтобы я обдумывал какие-то варианты. Была надежда, даже уверенность, что я успею добраться до лагеря. И, оставив (не без огорчений) рюкзак с сердоликом на россыпи, я пустился в обратный путь. Я прошел совсем немного, когда душная серая мгла окончательно поглотила землю и все ориентиры пропали. Казалось, что весь песок поднялся в воздух, закручиваясь столбами в пыльные смерчи. Густая горячая пыль забивала глаза, уши, нос; стало нечем дышать. А дальше случилось невероятное: закручиваемый сильным вихрем, я сбился с пути и через некоторое время снова вышел на россыпь к своему рюкзаку, полузасыпанному песком. Тогда я достал компас, но ветер выбивал его из рук, а стрелка его не двигалась. Во рту пересохло, я достал из полевой сумки фляжку с солоноватой теплой водой и сделал несколько глотков, ощущая на языке все ту же густую тошнотворную пыль.

Похоже, мне не добраться до лагеря — мелькнула капитулянтская мысль. Конечно, мои ребята меня не оставят, будут искать, но за это время меня просто засыпит песком, как рюкзак, если, конечно, не совершится чудо. Глупо было вот так пропадать бывалому геологу-поисковику, каким я себя считал. В бессильной злобе на себя за то, что по собственной вине попал в столь безвыходную ситуацию, я сжал кулаки. И вдруг ощутил рукой в правом кармане куртки какой-то гладкий, уже забытый мною предмет. Я извлек его и увидел миндалину сердолика конусовидной формы оранжево-желтого, как апельсин, цвета. Да, этот камешек я нашел в россыпи еще неделю назад, и он мне так понравился, что я оставил его себе. Кажется, я его показывал Мягмару — любознательному арату, когда, прослеживая россыпь, случайно наткнулся на его кочевье.

Стоп, выход был найден! Как я сразу об этом не подумал! Конечно же, надо идти к кочевью Мягмара — это всего в 3 км отсюда: надо пройти россыпь, вытянутую в широтном направлении, и двигаться вдоль узкого сая, усеянного бледно-желтыми халцедонами, с многочисленными ответвлениями — рукавами. Пройдя этот сай и перевалив через пологую базальтовую сопку, я попаду в долину «цаган чулуу» — белого камня, все того же халцедона. А там и рукой подать до кочевья Мягмара. Однако вокруг ничего не было видно, и следовало ориентироваться по земле — по халцедоновой дорожке. Я сжал с решимостью сердолик, ощутил его тепло и почувствовал какой-то прилив сил. Я был не одинок — со мной был мой камень, мой талисман!

Дальнейшее помнится смутно: я шел по халцедоновым дорожкам, падал от ветра и просто от изнеможения, вставал и снова шел, вглядываясь воспаленными, слезившимися глазами в каменистую землю. И все время я держал в кулаке желтый сердолик, ощущая ладонью его теплую гладкую поверхность. Вот, наконец, и долина Белого камня. Качаясь, брел я по белым халцедонам, которые должны были привести меня к кочевью Мягмара. Обязательно!! И снова, сжимая сердолик, брел я, а потом уже и полз к внезапно возникшей среди кромешной серой мглы белой юрте. Пытался крикнуть, но пересохший язык и губы меня не слушались. И я снова пополз, пока силы окончательно не оставили меня. Казалось, все кончено. Но в этот момент чьи-то сильные руки подхватили меня и втащили в спасительную белую юрту кочевья.

Камень утренней зари

«Белый коралл»

Слово «цагаан» (белый, белое) — одно из самых распространенных в монгольском языке. Если взглянуть на географическую карту Монголии, то можно без труда найти на ней десятки названий со словом «цагаан»: белые реки и озера, белые вершины и перевалы, белые урочища, колодцы и многое другое. Даже монгольский новый год, по лунному календарю, назван Цагаан-Сар — белый месяц, и встречают его на рассвете с пиалой, наполненной монгольской пшеничной водкой — цагаан-архи.

Цагаан — это священный для каждого монгола цвет. Это цвет символа Земли и всего прекрасного — цветка лотоса, это цвет традиционного монгольского жилища — юрты, цвет материнского молока, которым вскормлен весь мир…

Отсюда понятна давняя любовь монголов к камням белого цвета. Более всего ценился и ценится поныне цагаан-хаш — белый нефрит, чистый, непрозрачный, похожий на легендарный лотос. Почитался также и серовато-белый хорошо просвечивающий нефрит с влажно-масляным блеском — это нефрит цвета свиного сала или целебного тарбаганьего жира.

Белый нефрит, привозимый из Китая, использовался для изготовления мундштуков курительных трубок и табакерок для нюхательного табака. Тибетские знахари вытачивали из белого нефрита шары для медитации, ибо считалось, что белый нефрит своим мягким блеском, глубоким и спокойным тоном призван отгонять буйные страсти, вселять в душу покой и умиротворение.

О белом нефрите было много народных поверий. «Если тебя безудержно заносит куда-то, если в твое сердце закрались обида и злоба, — говорилось в одном из них, — не дай разгореться этим страстям. Возьми в свои ладони белый и скользкий, как свиное сало, цагаан-хаш, сожми его крепко, и он успокоит тебя». Недаром белый нефрит издавна называли «камнем спокойствия», олицетворяющим собой одну из заповедей Востока: «Не волнуйся и не спеши — дней в году много».

Среди девяти издавна почитаемых монголами драгоценностей три — белого цвета: это серебро, перламутр и жемчуг. Однако все они, кроме серебра, также привозились из соседнего Китая.

Найти белый самоцвет в Монголии было мечтой каждого геолога-самоцветчика, и усилий к этому прилагалось немало. В год желтой курицы известный в Монголии мастер-камнерез Чойнзон, придя в партию «Цветные камни», поведал о находке белого нефрита в местности Шарнохойт — в 180 км к северо-западу от Улан-Батора. Однако геологов там постигла неудача: вместо белого нефрита в Шарнохойте оказался белый халцедон. Внешне он был очень похож на нефрит — того же однородного белого цвета с хорошей просвечиваемостью. И запасов его на этом проявлении было достаточно, но камень не удался. Попытки изготовить из него традиционные табакерки и мундштуки были тщетны: из-за большой твердости, хрупкости и сильной трещиноватости камень «не давался». Сам мастер Чойнзон досадливо махнул на него рукой: заменить им нефрит не удалось.

Искали геологи и любимый на Востоке кахолонг, чистый и белый, как молоко. Недаром в одной из легенд говорилось, что кахолонг — это окаменевшие сгустки молока. Народные поверья связывали его с материнством; считалось, что он увеличивает количество молока у кормящих матерей и облегчает роды. Словом, это был истинно женский камень. Женщины Востока любят носить бусы из кахолонга, которые своей белизной хорошо гармонируют с их смуглой кожей и белоснежной улыбкой.

Минералоги называют кахолонгом фарфоровидный непрозрачный халцедон, или обыкновенный опал, подвергшийся дегидратации.

Происхождение названия этого красивого белого камня точно не установлено. Впервые название «кахолонг» появилось в Европе в 1801 г. и ошибочно считалось монгольским, означающим «прекрасный камень». Однако по-монгольски эти слова звучат иначе, а потому более убедительно их толкование, данное минералогом И. Валериусом: «В Калмыцкой земле, — писал он, — так, как и прочие голыши, кусками его находят при реке Кахе, как оную калмыки называют, а каменья у них слывут общим именем холонг, почему сей камень кахолонгом назван».

Но не только в «Калмыцкой земле» находили белый самоцвет. По сведениям академика А. Е. Ферсмана, хороший ювелирно-подарочный кахолонг добывался в россыпях Забайкалья. Из него делали резные изображения — геммы, использовали и для флорентийской мозаики.

Первые сведения о монгольском кахолонге содержатся в трудах академика П. Палласа, много путешествовавшего по разным провинциям Российской империи и сопредельным странам.

По утверждению П. Палласа, кахолонг в изобилии встречается в Гобийской пустыне. Однако, несмотря на столь авторитетное заверение российского академика, с кахолонгом монгольским самоцветчикам так же не везло, как и с белым нефритом. В различных частях Гоби нам попадались отдельные находки кахолонга, но сколько-нибудь заметных скоплений его, хотя бы небольшой «россыпушки», встретить не удавалось.

И вот тогда в партию «Цветные камни» снова наведался Чойнзон. Старый мастер прекрасно знал все приемы обработки камня, знал и любил камень, собирал сведения и заявки о новых находках и передавал их геологам. Его появлению всегда были рады, ибо он приходил с какой-нибудь новой идеей и непременно с «камнем за пазухой». На сей раз Чойнзон после принятого этикетом чаепития и неторопливого разговора о погоде и последних столичных новостях вытащил из потайного кармана дэла белый-белый камешек.

Геологи приняли его за кахолонг и стали расспрашивать дархана, где он его нашел. Чойнзон только загадочно ухмылялся и попыхивал своей трубкой. Тогда с его разрешения камень тут же в цехе распилили и отполировали. И вот тут-то и выяснилось, что камень совсем легко (не так, как кахолонг) режется алмазной пилой, приобретает хорошую зеркальную полировку и имеет приятный матовый блеск. Он был похож на кахолонг по ровному молочно-белому цвету, плотной структуре и в то же время имел небольшую по сравнению с кахолонгом твердость. Что это за камень?