– Источник вечной молодости?
– В яблочко.
Я киваю на его руки в пигментных пятнах. Кожа свисает с костей, как растянутая резина.
– Смотрю, не особенно помогает.
– Ну, это скорее не источник вечной молодости, а источник неумирания. Но я над этим работаю. – Он шарит по карманам. – Кстати, хочешь увидеть кое-что интересное?
Он достает камень – опал размером с небольшое яйцо. Камень отражает свет с потолка. Я чувствую, как меня к нему тянет какими-то нитями.
– Примечательная вещица, скажи? – говорит Джаветти, разрушая момент.
Я трясу головой, пытаюсь прочистить мозги, отвожу взгляд. Наверняка именно об этом камне и говорил Саймон.
– Британцы тиснули этих малышей у австралийских аборигенов лет сто назад, плюс-минус. В мире их осталась всего пара штук. Один взорвался, когда некий французский лейтенант во время Первой мировой попал под артиллерийский обстрел. Другой покоится на дне океана. Третий, если не ошибаюсь, размолол в пыль какой-то полоумный китаец и вколол себе в хрен. У меня вот четвертый. – Он поворачивает камень на свету, на поверхности опала мерцают невообразимые цвета. – Этот красавец оказался в коллекции одного толстосума из Беверли-Хиллз. Правда, забавно, как все порой оборачивается? С виду обычный себе камушек. – Джаветти целует камень и засовывает обратно в карман.
– И все? Ради этого ты нанял трех мордоворотов? Господи, да тебе бы хватило наркоши с обрезом, и обошлось бы дешевле.
– И не говори. Только я не стал бы влезать в это дерьмо без надобности. – Он смотрит на меня, чего-то ждет. Я молчу, и он вздыхает. – Неужто даже не спросишь? Я же знаю, тебе хочется спросить.
– Спросить о чем? Какое отношение имеет эта треклятая штуковина к твоему психозу?
Он отчаянно трясет руками:
– Ты так ничего и не понял! Только благодаря этому малышу все становится возможным. Он запускает всю схему. Поднимает мертвых, дарит вечную жизнь. Черт возьми, если ты вежливо попросишь, я даже отлить тебе позволю. Зуб даю, у тебя от счастья хрен отвалится.
– Мертвых, значит, поднимает. – Сам слышу, как дико звучат мои слова. Но образ посеревшего Хулио, который глотает ртом воздух, как рыба на песке, выходит на первый план. – С Хулио обалдеть как сработало.
Джаветти уродливо хмурится:
– Да уж, и с другими тоже. Они уже разложились. Однако для того и нужны эксперименты, согласись. Я хочу использовать камень на себе, но для начала должен убедиться, что он работает на других. Мы с твоим приятелем чертовски сблизились. Обсосали проблему с ускоренным разложением и доброй волей вдоль и поперек.
– Видимо, тебе не хватает пары ингредиентов? Мускатного ореха прикупить запамятовал?
– Точно, – отвечает Джаветти. – Видишь ли, это тебе не наука. Скорее искусство. Короче говоря, я чуток оплошал. Твой приятель начал разлагаться еще до того, как попытался отрезать себе башку.
– Брехня. – Когда я увидел Хулио, он был в полном порядке. Труп, как же. Я помню, как лилась из него кровь, как жизнь уходила из его глаз. Я не верю. Но я не верю вообще ничему из того, что здесь услышал.
– Неужели? – спрашивает Джаветти. – Все еще не веришь? Ну и ладно, это ерунда. Как бы там ни было, я собираюсь праздновать.
– По какому поводу?
– У меня получилось. Наконец-то. По крайней мере я совершенно уверен, что получилось.
Я обдумываю его слова. У него получилось? И что, черт его дери, это значит? Господи, а если на минуту допустить, что в его словах есть доля правды? Выходит, он бессмертный психопат. Ну и как убить мертвеца? Как не дать ему убить меня? Если все это не бред, то я по уши в дерьме. Я душу поднимающуюся панику. Надо продолжать с ним говорить. Только так есть шанс отсюда выбраться.
– Серьезно? Ты так думаешь?
Джаветти смотрит на меня, будто я ящерица в банке.
– Не знаю, – говорит он. – Тебе виднее.
Пару секунд я обдумываю его слова. И земля уходит из-под ног. Я твержу себе, что не чувствую ничего необычного, только это неправда. Еще как чувствую. Старые травмы, выбитое колено, легкие. Я отковыриваю краешек пластыря на ладони. Порезов нет.
У меня такое чувство, будто кто-то отключил меня от розетки, только мне сказать забыл.
Ублюдок опять ржет: