Горит ли Париж?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Да, возможно», — сказал Лей, медленно вдавливая сигару в стоящую между ними пепельницу. Затем он вновь повторил фразу, которую уже произносил несколько раз: «Это исключительные обстоятельства».

Разговор прекратился, и через несколько минут Лей ушел. Хольтиц стоял у полураскрытой двери и наблюдал, как Лей исчезает в темноте коридора. Больше он его никогда не увидит. Он захлопнул дверь и запер ее. Поезд уже вышел на длинный и ровный участок пути до Берлина. На следующее утро Хольтиц пересядет на другой поезд, идущий до Баден-Бадена. Там он попрощается с женой, дочерьми Марией-Анжеликой четырнадцати лет и восьмилетней Анной-Барбарой и четырехмесячным сыном Тимо, которого подарила ему судьба и которого этот кажущийся бесчувственным пруссак ждал всю свою жизнь.

Хольтиц разделся и лег. Затем он сделал то, чего никогда в жизни не делал. Взяв с ночного столика коробку со снотворным, он вытряхнул из нее сразу три таблетки и проглотил одну за другой.

10

Между Растенбургом и Баден-Баденом фон Хольтиц ка короткое время остановился в Берлине. Когда он сошел с поезда, его ждала телеграмма за подписью Бургдор-фа. Коменданту Большого Парижа сообщалось, что специальным приказом фюрера ему присвоено звание генерала от инфантерии.

Всю ночь по пути в Баден-Баден Хольтиц размышлял над тем, что могло стоять за этим неожиданным повышением. Он знал, ОКВ никогда не поручал командование городом, даже столицей, генерал-лейтенанту. В самом Париже ни один военный губернатор никогда не имел ранга выше генерал-майора.

12

Стоя на гранитных ступенях своего элегантного особняка по авеню Рафаэль, 26, в теплых сумерках августовского вечера, генерал Ганс фон Бойнебург-Ленгсфельд ждал гостя. В ожидании он вел неторопливую беседу со стоящим рядом молодым лейтенантом — своим адъютантом графом Данквартом фон Арнимом. Многие узы, укрепившиеся за время их восемнадцатимесячного совместного пребывания в Париже, связывали старого генерала, страшно изуродованного танком на подступах к Сталинграду, с молодым бранденбургским дворянином. Все эти восемнадцать месяцев в «третьем рейхе» не было другого уголка, которым было бы легче управлять, чем тридцатью квадратными милями французской столицы, предоставленными Бойнебургу как коменданту Большого Парижа.

Только два события омрачили его безмятежное пребывание здесь. Первым было прибытие 14 марта 1944 года офицера из генерального штаба в Берлине. Он потребовал от Бойнебурга досье, которое валялось в его кабинете с того самого момента, как оно было составлено, сразу после рейда на Дьепп в августе 1942 года. Оно было озаглавлено: «Оборонительные меры в районе Парижа в случае высадки десанта противника». Офицер забрал досье в Берлин. Через десять дней оно вернулось в кабинет Бойнебурга. ОКВ признал эти меры «абсолютно неудовлетворительными». Бойнебургу было приказано подготовить другой, более детальный план, предусматривающий в случае наступления врага «возможность вызвать максимальные разрушения в районе Парижа».

Второе событие было более серьезным по последствиям для Бойнебурга. Это был заговор 20 июля. Хотя Бойнебург и не входил в число организаторов заговора, тем не менее, когда в штабе генерала фон Штюльпнагеля был получен пароль «Юбунг», он приказал своим войскам арестовать 1200 эсэсовцев и гестаповцев, расквартированных в Париже. С момента, когда позднее в тот вечер Бойнебург услышал резкий голос Гитлера, раздавшийся из динамиков в отеле «Рафаэль», он стал ждать расплаты.

Она наступила 3 августа. Из штаба главнокомандующего вермахтом на Западном фронте пришла короткая телеграмма, в которой буднично сообщалось, что он «отстраняется от должности военного правителя Парижа и его место займет генерал Дитрих фон Хольтиц». Бойнебург ничего не знал о человеке, который должен был стать его преемником. Он слышал только, какой Хольтиц пользуется репутацией: она опередила его на пути в Париж. Для Бойнебурга, фон Арнима и горстки других офицеров, переживших 20 июля, Хольтиц был «преданным нацистом и непоколебимо послушным пруссаком».

По мнению Бойнебурга, коренастый пруссак, рявкнувший в тот вечер 9 августа 1944 года у стоявшей внизу будки часового «хайль Гитлер», мог представлять собой только безусловного нациста. Наблюдая, как Хольтиц торжественно вышагивает по ступеням резиденции, Бойнебург прошептал фон Арниму: «Твердый орешек».

В салоне Бойнебурга, расположившись на зеленых бархатных стульях в стиле Людовика XV, с полдюжины старших офицеров с нетерпением ждали момента, когда смогут рассмотреть этого маленького человечка. Для фон Арнима это была «трогательная минута». Спокойный и отчужденный Хольтиц чувствовал себя неловко среди этих людей. Мало что в облике окружавших его гарнизонных офицеров могло понравиться генералу, большую часть войны проведшему в грязных окопах России.

Между переменами изысканных блюд, приготовленных болгарским шеф-поваром Бойнебурга, Хольтиц сухо поведал о своем визите в Растенбург. Наблюдая за собравшимися за столом людьми, молча слушавшими его рассказ, Хольтиц почувствовал, как над ним нависает одиночество: оно будет преследовать его на протяжении всего пребывания в Париже. За этим обеденным столом между Хольтицем, новым командующим, и этими людьми, которые теперь подчинялись ему, уже начало постепенно возникать чувство взаимной подозрительности.

Выслушав рассказ Хольтица, фон Арним уже не сомневался, каковы были намерения Гитлера в отношении Парижа. В мозгу молодого графа засел лишь один вопрос: станет ли этот напыщенный человек, только что попавший в их среду, помогать Гитлеру в осуществлении этих намерений?

Оставшись наедине с Хольтицем и Бойнебургом, фон Арним вдруг со страхом понял, что нашел разгадку. Ответом Бойнебурга на суровую реакцию Берлина в отношении его планов было предложение подготовить линию обороны на подступах к столице. Ее уже называли «линией Бойнебурга», и 25 тысяч солдат и соответствующее количество артиллерии образовали бы прочный заслон на подступах к Парижу. Одновременно защитники Парижа должны были бы покинуть столицу. Но кроме этого Бойнебург ничего не сделал, чтобы подготовиться к возможным разрушениям во французской столице.

Теперь, преследуемый воспоминаниями о Сталинграде, Бойнебург убеждал Хольтица следовать его плану и избегать сражений в самом городе. Он умолял Хольтица «не делать ничего такого, что могло бы вызвать в Париже необратимые разрушения». Фон Арним наблюдал за реакцией Хольтица, неподвижно восседавшего на стуле с чашкой кофе в пухлых руках. Его лицо казалось фон Арниму таким же «бесстрастным, как у толстого Будды», стоявшего на черном мраморном камине за его спиной, как раз под портретом фюрера.

Посидев еще немного, Хольтиц собрался уходить. В вестибюле его ждал ординарец капрал Гельмут Майер. Хольтиц отдал ему первое распоряжение. «Майер, — приказал он, — приготовьте мне комнату в „Мёрисе”». Затем, повернувшись к Бойнебургу, добавил с едва заметным сарказмом: «В ближайшее время, господин генерал, мне понадобится командный пункт, а не резиденция».

Стоя в дверях и наблюдая, как «хорх» Хольтица удаляется, проезжая мимо покрытых пышной листвой каштанов Ранелагских садов и далее по направлению к Булонскому лесу, Бойнебург схватил своего молодого помощника за руку.

— Поверьте мне, Арним, — пробормотал он, — хорошие времена для Парижа прошли навсегда.

13

Для Пьера Лефошё хорошие дни закончились с сокрушительными ударами в дверь его квартиры на пятом этаже дома № 88 по улице Лекурб сразу после шести вечера 7 июня. В тот вечер гестапо одним махом арестовало Лефошё, возглавлявшего парижское Сопротивление, и большинство его помощников. Для гестаповцев это был самый большой улов за четыре года[16].

Теперь, измученный и сломленный многодневными пытками, Пьер Лефошё лежал на соломенном матрасе в темной тюремной камере и прислушивался к ночному звуку. Это было металлическое громыхание железных колес тележки для кофе. Скрежет этой тележки о кирпичи галереи четырьмя пролетами ниже имел особое значение для Пьера и 2980 других заключенных тюрьмы «Френе».

Это было равносильно объявлению немцами, что очередная партия заключенных покинет в тот день «Френе» и направится в концентрационные лагеря Германии. Всякий раз, когда Пьер слышал этот звук, он впадал в оцепенение; затем где-то в темноте он слышал, как одна за другой распахиваются двери — двери тюремных камер тех, кто был выбран для отправки. В предрассветной тьме охрана выдавала каждому из них последнюю чашку кофе, которую они могли выпить на французской земле. В такие утренние часы Пьер не мог расслабиться до тех пор, пока не убеждался, что тележка миновала запертую дверь в его собственную камеру.

Сероватый свет начал медленно освещать ночное небо. Теперь Пьер мог дышать спокойнее: наступал рассвет. Теперь он мог быть уверен, в этот день, 10 августа, кофейная тележка не приедет. Он знал, что проведет еще один день, свой шестьдесят четвертый, во «Френе». Еще один день, в который он не будет депортирован в Бухенвальд или Дахау. Еще один день, в течение которого союзнические армии подойдут еще ближе к Парижу, неся с собой надежду, что каким-то образом они освободят его, прежде чем очередной эшелон, его эшелон, отправится в Германию.

Не только для Пьера Лефошё, но и для всех остальных узников гестапо в Париже каждый из тех августовских рассветов приносил особые мучения, заставляя испытывать одновременно надежду и страх. В парижских тюрьмах томились в ожидании свыше семи тысяч человек — цвет французского Сопротивления. В сложенном из серого камня форте Роменвиль содержалось 250 женщин. Им удавалось ежедневно следить за ходом наступления союзников с помощью обрывка туалетной бумаги, который вкладывался в банку джема — единственное, что охранники разрешали приносить в тюрьмы. В нескольких милях от форта в деревянных армейских бараках Дранси 1532 еврея — последние из тысяч, останавливавшихся там на пути в газовые камеры Аушвица и Дахау, — пристально следили за событием, которое возвестит об их отправке. Таким событием было прибытие колонны желто-зеленых автобусов, тех самых парижских городских автобусов, на которых многие из них ежедневно ездили на работу до войны.

И все же, как это ни странно, для некоторых пленников гестапо депортация в Германию означала облегчение. Многие из них, как Ивонна Панье, бретонская журналистка, содержавшаяся во «Френе», были уверены, что все, кто останется после последнего конвоя, будут расстреляны. Для таких людей, как капитан Филипп Кёэн и Луи Арман, любой исход казался лучше, чем ежедневная угроза пыток в здании гестапо по улице Соссе. Кёэн, заместитель резидента разведывательной службы Жада Амиколя, и Арман, железнодорожный служащий, организовавший подпольную сеть Сопротивления на французских железных дорогах, были во «Френе» новичками. Гестапо еще не оставило надежды выжать последние све-деиия из этих измученных пытками людей. Для них каждый новый день означал возможность того, что их заберут из тюремных камер и доставят в камеры пыток на улице Соссе.

А в нескольких милях — и световых лет — от «Френе», в квартире по улице Монтрозье, 1, у окна стоял толстяк в шелковом халате с монограммой. В уме он перебирал имена всех немцев, которых знал в Париже. Рауль Нордлинг, генеральный консул Швеции, знал многих. В течение четырех лет он руководил заводами фирмы СКФ, выпускавшими подшипники для вермахта. Как дуайен консульского корпуса в Париже, он регулярно присутствовал на всех официальных церемониях. Стоя у своей коллекции картин импрессионистов, Нордлинг методично перебирал в памяти всех известных ему людей, кто мог бы навести его на немца, которого он разыскивал именно в тот день. Он знал его только по имени Бобби. Они встретились лишь однажды, в 1942 году, на террасе кафе «Ше Франси», что на площади Альма. Их познакомил один из немногих немцев, которому Нордлинг доверял, бизнесмен из Берлина. Швед подозревал, что он был связан с абвером — германской военной разведкой.

После той встречи его друг сказал: «Если вам когда-нибудь понадобится открыть любую дверь в Париже, обратитесь к Бобби».

Преследуя именно эту цель, Рауль Нордлинг в то утро ломал голову над тем, кто бы мог его вывести на Бобби. Двери, которые он хотел открыть, были дверями камеры Пьера Лефошё, Луи Армана и остальных политических заключенных в Париже. Нордлинг знал, что в Кане и Ренне отступающие эсэсовцы уничтожили всех заключенных. Он был уверен, что то же самое произойдет в Париже. На сегодняшний день он ничего не добился. Теперь Нордлинг решил обратиться к новому командующему парижским гарнизоном. Но ему было нужно, чтобы кто-то подготовил почву. Он был уверен: именно Бобби, если его удастся найти, сможет это сделать.

[16] Это привело также к тому, что контроль над парижским отделением ФФИ захватил коммунист Роль. Роль сменил на этом посту Лефошё, который за несколько дней до ареста жаловался, что коммунисты его «топят».