Горит ли Париж?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эйзенхауэр был убежден, что «за Париж немцы будут сражаться упорно». По его мнению, «это диктовалось всеми стратегическими и географическими факторами». Исследование, подготовленное отделом планирования, подтверждало его собственные выводы. Именно этого сражения он хотел избежать.

Доклад предупреждал, что, если немцы будут удерживать Париж значительными силами, ликвидация их потребует «затяжных и тяжелых уличных боев, подобных сталинградским», боев, которые могут завершиться «уничтожением французской столицы».

Эйзенхауэр не мог допустить, чтобы с Парижем произошло такое. Кроме того, он не хотел, чтобы его бронетанковые войска, свободно катившие сейчас по Франции, были втянуты в чреватые неоправданными потерями городские сражения.

Помимо всего прочего была еще одна, главная причина, которая, по мысли Эйзенхауэра, более чем какая-либо другая оправдывала его решение. Она была суммирована всего в одном абзаце представленного ему доклада.

«Если Париж будет взят сейчас, — говорилось в нем, — это может серьезно подорвать боеспособность наших войск». И далее: «Захват Парижа повлечет за собой обязательства перед гражданским населением, что равносильно снабжению восьми действующих дивизий».

Иными словами, захват Парижа означал для Эйзенхауэра риск осушить топливные баки почти четвертой части тех 37 дивизий, которые он уже высадил во Франции. На такой риск он никогда бы не пошел. Бензин в то лето был для него самой большой драгоценностью на свете. «Я испытывал боль всякий раз, когда вынужден был уступить хотя бы один галлон», — скажет он позднее. Париж стоил бы ему тысяч таких галлонов.

Материальные потери были бы вызваны не захватом города, а снабжением его продуктами и всем прочим после освобождения. «Потребности Парижа только в продуктах и медикаментах составят 75 тысяч тонн на первые два месяца, и, вероятно, для удовлетворения нужд коммунального хозяйства потребуется дополнительно 1500 тонн угля в день», — говорилось в докладе штаба Верховного командования. Учитывая, что в качестве портов могли использоваться только Шербур и места высадки на побережье, что французские железные дороги разрушены, каждую тонну из вышеперечисленного пришлось бы доставлять из Нормандии в Париж грузовиками — 416 миль в оба конца. Уклоняться от такого обязательства (и от освобождения Парижа) «как можно дольше» — таков был совет из отдела планирования.

Они предлагали другой план. Он предусматривал двойной охват города с севера и юга, что также позволило бы союзникам стремительно достичь стартовых площадок Фау-1 и Фау-2 на ракетных базах в северной Франции, а это, по их мнению, было задачей столь неотложной, что «оправдывало превышение нормального риска».

В соответствии с планом 21-я группа армии генерала Бернарда Л. Монтгомери ударит в направлении верхней Сены, между Уазой и морем, откроет порт Гавр и создаст угрозу базам Фау в Па-де-Кале. Затем у Амьена, в 82 милях к северу от Парижа, два корпуса повернут на восток. Одновременно южнее Парижа 12-я группа армий американцев форсирует Сену у Мелёна, затем двинется к Реймсу, расположенному в 98 милях к северо-востоку от Парижа, и повернет на запад для встречи с британскими частями, продвигающимися от Амьена. Там обе группы сомкнутся, взяв Париж в гигантский котел. Предполагалось, что операция начнется в период между 15 сентября и 1 октября.

Эйзенхауэру этот план обещал три преимущества. Он позволял избежать разрушительных уличных боев в Париже; давал возможность войскам продвигаться по танкодоступной местности, которую они могли использовать наилучшим для себя образом; и, прежде всего, обеспечивал экономию драгоценного бензина для наиглавнейшей задачи — прорыва «линии Зигфрида» и захвата плацдарма за Рейном до наступления зимы.

Лишь одно могло расстроить этот план: какое-нибудь непредвиденное событие, например восстание в Париже. Но на этот счет Эйзенхауэр мог быть спокоен. Он дал «категорические указания» главе ФФИ (Французских внутренних сил) генералу Пьеру Жозефу Кёнигу, чтобы до соответствующего приказа «ни в Париже, ни где-либо еще не предпринимались какие бы то ни было военные действия». Чрезвычайно важно, сказал он ему, чтобы «ничто в Париже не заставило нас изменить планы».

Для потерявших терпение парижан это будет тяжелым бременем. Но если они смогут «еще немного пожить с немцами, — говорил Эйзенхауэр своему блистательному заместителю генералу Уолтеру Беделлу Смиту, — их жертва поможет нам сделать войну короче».

Чтобы добиться этого от парижан, британская разведка и забросила Алена Перпеза во Францию в ту безлунную ночь.

4

Для меланхоличного француза, томившегося в тревожном ожидании во влажной духоте алжирского лета, Париж был той осью, вокруг которой должен был вскоре произойти поворот в судьбе его страны. А значит, и поворот в собственной судьбе этого одинокого человека. Как никто другой в его окружении, Шарль де Голль понимал, что Париж был тем местом, где рискованная игра, в которую он вступил, обратившись к своим побежденным согражданам из Лондона 18 июня 1940 года, принесет окончательную победу или поражение. Де Голль был убежден: то, что произойдет там в ближайшие несколько недель, в конечном счете определит, кто будет управлять послевоенной Францией. Де Голль был полон решимости взять власть в свои руки.

На пути к этому, считал де Голль, ему противостояли две силы: его политические враги, Французская коммунистическая партия, и его военные союзники — американцы.

Отношения между Соединенными Штатами и де Гол-лем после короткого медового месяца в 1940 году шаг за шагом ухудшались. Признание Соединенными Штатами Виши, сделка с Дарланом, тот факт, что де Голль не был информирован о высадке американских войск в Северной Африке до самого момента, когда она уже практически началась[7], личный антагонизм между де Голлем и президентом Франклином Д. Рузвельтом — все это способствовало усилению недоверия и подозрительности, разъедавших франко-американские отношения летом 1944 года.

Однако ничто так не раздражало де Голля, как отказ Рузвельта признать его Французский комитет национального освобождения (ФКНО) в качестве временного правительства Франции. В этом он усматривал нежелание американцев признать его руководящую роль во Франции[8].

Рузвельт определил позицию Соединенных Штатов в записке генералу Джорджу К. Маршаллу, датированной 14 июня 1944 года. «Мы должны, — писал он, — максимально использовать любую организацию или влияние де Голля, которые будут способствовать нашим военным усилиям, при условии, что мы не будем силой оружия навязывать французскому народу эту организацию в качестве правительства Франции». Он предупреждал Эйзенхауэра о том, что ШВКСЭС «может вступать в контакт с ФКНО, но не должен делать чего-либо такого, что означало бы признание ФКНО в качестве временного правительства Франции».

Отношения де Голля с Эйзенхауэром были лучше, хотя командующий войсками союзников отмечал, что «он [де Голль] всегда пытался заставить нас изменить то одно, то другое в соответствии со своими политическими целями». А его начальник штаба генерал Уолтер Беделл Смит с раздражением вывел в меморандуме штаба Верховного командования, датированном июнем 1944 года: «Я буду рад проинструктировать его [де Голля], если кто-то скажет мне, каков его статус при нашем штабе. Насколько мне известно, никакого».

Вызывало раздражение и другое. Радиосвязь де Голля со своим штабом в Лондоне поддерживалась через англичан и американцев, и он понимал, что Черчилль проинструктировал министра иностранных дел Антони Идена следить за тем, чтобы радиосообщения «изучались на предмет политического содержания». Решение союзников ввести в обращение в день «Д» особую денежную единицу настолько взбесило французского лидера, что он отозвал — за исключением двадцати — почти всех из пятисот французских офицеров связи, подготовленных для оказания помощи Верховному командованию в создании административных органов в освобожденных районах нормандского плацдарма.

Но прежде всего де Голль был намерен решительно бороться за то, чтобы на французской земле не было и следа АМГОТ (Союзного военного правительства на оккупированных территориях). Его опасения частично развеялись в июле, во время первого официального визита в Вашингтон. Там он и Рузвельт пришли к соглашению об управлении освобожденной Францией. Но достигнутое согласие было шатким. Перед отъездом де Голль заметил Роберту Мерфи: «Наши договоренности исчерпают себя в день завершения войны».

В соответствии с соглашением освобожденная Франция будет разделена на две части: Внутреннюю зону, в которой контроль будет передан деголлевскому ФКНО, и Зону боевых действий, в которой верховная власть будет принадлежать ШВКСЭС. Определение границ этих двух зон в основном было оставлено на усмотрение Эйзенхауэра.

В рамках соглашения не удалось решить вопрос о принципиальном разделении власти между де Голлем и Верховным командованием союзников. По мнению де Голля, именно он, как глава Свободного французского правительства, представлял суверенитет Франции, и потому его власть, а не ШВКСЭС, была верховной властью Франции. Для Верховного командования Франция была театром военных действий, и политические запросы де Голля должны были быть подчинены стратегическим задачам ШВКСЭС.

В соглашении ничего не говорилось о Париже. В Вашингтоне исходили из того, что город будет оставаться в зоне боевых действий еще какое-то время после освобождения. Рузвельт был не намерен допускать в него правительство, которое он еще не признал. Вполне логичная посылка. Но она не учитывала очевидный факт — непреклонную решимость Шарля де Голля обосноваться со своим правительством в Париже как можно быстрее. От успеха в этом деле, считал де Голль, зависели его собственная судьба и судьба Франции.

В эти критические первые числа августа де Голль окончательно убедился в том, что Рузвельт предпримет еще одну, последнюю попытку преградить ему дорогу к власти, изолировав в Алжире, тогда как государственный департамент продолжит интриги против него во Франции[9]. Де Голль был уверен, что происки американцев не увенчаются успехом. Но он опасался, что они могут задержать его ровно на столько, сколько потребуется его истинному врагу — Французской коммунистической партии, чтобы укрепиться в коридорах власти. Этого он не допустит.

Ибо де Голль был убежден, что его соперником была Французская коммунистическая партия. Ближайшей целью был Париж. Призом для победителя будет вся Франция.

Еще в 1943 году де Голль отдал приказ полковнику Пасси — Андре де Ваврену, промышленнику, который контролировал организации, осуществлявшие заброску оружия, — чтобы «оружие не доставлялось коммунистам непосредственно и не сбрасывалось таким образом, чтобы оно могло попасть им в руки».

Со дня «Д» он запустил в действие план, призванный не допустить захвата коммунистами политической власти во Франции. По мере того, как освобождался еще один уголок Франции, вся гражданская власть передавалась в руки верховного комиссара, назначаемого де Гол-лем и подотчетного только его правительству. Никакие другие его приказы не были столь категоричны, как те, что касались отношения к местным комитетам Сопротивления, в которых, как считал де Голль, господствовали коммунисты. Они должны были быть лишены какого-либо прямого доступа к власти в освобожденных районах. И ни при каких условиях не должны были превратиться в «комитеты общественной безопасности» по типу тех, что были созданы в период Французской революции. Во время стремительного наступления союзников в Бретани де Голль получил ряд тревожных сообщений. Коммунисты во всех отношениях выглядели сильнее, организованнее, решительнее в борьбе за власть, чем он предполагал.

Решающим испытанием будет Париж. 14 июня де Голль распорядился прекратить всякое десантирование оружия в район Парижа. По его оценке, коммунисты уже имели в городе 25 тысяч вооруженных бойцов.

[7] Чтобы гарантировать беспрепятственную высадку в Алжире, Соединенные Штаты пошли на вызвавшую суровую критику сделку с адмиралом Жаном Луи Дарланом, вишистским хозяином Алжира. Первыми словами разъяренного де Голля, когда его разбудили 8 ноября 1942 года и сообщили, что высадка идет полным ходом, были: «Надеюсь, Виши сбросят их в море».

[8] Еще во время Касабланкской конференции в январе 1943 года де Голль убедился, что Соединенные Штаты стремятся не допустить его к руководству послевоенной Францией. По словам одного дипломата, его «буквально вытолкали из Лондона» в Касабланку. И в первых же словах французского лидера, сказанных американскому дипломату Роберту Мерфи, принимавшему де Голля на правах хозяина, прозвучала холодная враждебность. «Позвольте заверить вас, господин Мерфи, — сказал он, — что я не согласился бы приехать сюда, на французскую землю, за американскую колючую проволоку, если бы вилла, в которой мы находимся, принадлежала французу». Она принадлежала датчанину.

[9] Его подозрения, вероятно, были небезосновательными. По словам Роберта Мерфи, летом 1944 года Рузвельт все еще был «готов согласиться на любую жизнеспособную альтернативу де Голлю, при условии, конечно, что таковая нашлась бы».