Александр I и тайна Федора Козьмича: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

3) Можно ли сибирского старца Федора Козьмича отождествить с Александром I?

На все три вопроса дается им утвердительный ответ. В первом пункте разногласий среди историков нет. Придерживаясь и сам того же мнения, перехожу к разбору двух остальных пунктов.

Действительно, есть некоторые данные, которые могут навести на сомнение: не скрылся ли Александр I из Таганрога и не окончил ли жизнь в Сибири? Так, между «мемуарами», «дневниками» и прочими источниками о болезни и смерти Александра I нет полного соответствия. Наоборот, можно указать ряд противоречий. «Записки» и «Дневники» некоторых очевидцев болезни и смерти императора писаны, видимо, задним числом и вызывают подозрение в недостоверности. Имеется ряд указаний, что черты покойного императора после смерти «изменились», почему и гроб для народа не был открыт. Протокол вскрытия обнаруживает некоторые признаки сифилиса у покойного, чего у Александра I не было. Далее, вопреки прямому заявлению Тарасова, что он протокол не подписывал, подпись его там стоит, что вызывает мысль о подлоге. Биограф Александра, Н. К. Шильдер, как известно, допускавший возможность исчезновения Александра I из Таганрога и даже уверявший, что Федор Козьмич, явившись во сне, исцелил его от головных болей, в беседе с Николаем Михайловичем указывал на загадочные слова Тарасова, который, описав донесение Александру о смерти Маскова, прибавляет: «При этом я не мог не заметить в государе необыкновенного выражения в чертах его лица, хорошо изученного мною в продолжение многих лет; оно представляло что-то тревожное и вместе болезненное, выражающее чувство лихорадочного озноба».

Есть предположение, что именно телом умершего Маскова воспользовались для подмены императора и оно лежало в гробу вместо Александра I. Благодаря настойчивым поискам исследователей удалось в 1902 году напасть на след потомков Маскова. Таковым оказался профессор химии в технологическом институте Аполлон Аполлонович Курбатов. Он приходился по матери своей внуком фельдъегеря Маскова. В их семье сохранилось предание, что будто бы дед их Масков похоронен в соборе Петропавловской крепости вместо императора Александра I. Но дети Маскова, два сына и три дочери, к этому времени уже все были в могиле, иных же потомков Маскова, кроме Курбатова, разыскать не удалось. Сам Шильдер, а за ним и Барятинский считают более правдоподобным, хотя неизвестно почему, другую версию, что похоронено было тело одного солдата (или фельдфебеля) Семеновского полка, находившегося и умершего случайно в Таганроге, причем человек этот имел некоторое сходство с императором Александром.

Многочисленные слухи и толки, возникшие об Александре I, Николае и Константине Павловиче через год, много — два, постепенно затихли. Все стало забываться. Как вдруг одиннадцать лет спустя в Западной Сибири появился какой-то таинственный старец. Молва стала связывать с ним имя АлександраI. Утерянный конец нити как будто вновь был найден.

Глава IV. Появление загадочного старца. — Федор Козьмич в Сибири. — Рассказы о нем очевидцев

Осенью 1836 года, 4 сентября, в Кленовской волости Красноуфимского уезда был задержан проезжавший на лошади, запряженной в телегу, неизвестный человек. На допросе в Красноуфимском земском суде неизвестный показал, что он не помнит своего «родопроисхождения с младенчества, по имени Федор Козьмин, сын Козьмин же, 70 лет, неграмотен, исповедания греко-российского, холост; сначала он пропитывался у разных людей, напоследок вознамерился отправиться в Сибирь». Двукратное освидетельствование установило следующие приметы: «рост 2 арш. 6 1/2 вершк., волосы на голове и бороде светло-русые с проседью, нос и рот посредственные, глаза серые, подбородок кругловатый; от роду имеет не более 65 лет; на спине есть знак наказания кнутом или плетьми».

Как «бродягу», не помнящего родства, суд приговорил Федора Козьмича к наказанию двадцатью ударами плетьми и к отдаче в солдаты «куда окажется годным», а в случае «негодности» — к отсылке в Херсонскую крепость, за неспособностью же к работам — к ссылке «прямо в Сибирь на поселение». Объявленным приговором Федор Козьмич «остался доволен», доверив за себя подписаться мещанину Григорию Шпыневу. Решение суда, однако, было возвращено пермским губернатором, предписавшим Федора Козьмина, как имеющего 65 лет от роду и, следовательно, неспособного ни к военной службе, ни к крепостным работам, сослать в Сибирь на поселение. 12 октября Федор Козьмич был наказан двадцатью ударами плетьми и на другой день отправлен в Сибирь. В Тюмень Федор Козьмич прибыл 7 декабря 1836 года в 44-й партии ссыльных, где числился под № 117. Он был назначен в разряд «неспособных» и отправлен на поселение в Томскую губернию 11 декабря в 43-й партии.

Вот те немногие официальные сведения о Федоре Козьмиче, касающиеся момента появления его в «поле зрения» исследователя. Вокруг этого «неизвестного бродяги» и сгустился потом покров таинственности, окруживший его рядом легенд, столь затруднивших путь исторических разысканий. Довольно большую биографию Козьмича по свежим еще воспоминаниям и рассказам очевидцев составил Мельницкий. Личность Федора Козьмича в ней остается загадкой.

Первоначально Федор Козьмич был приписан к деревне Зерцалы, Боготольской волости, куда прибыл вместе с 43-й партией ссыльных 26 марта 1837 года. Здесь он прожил около пяти лет, не привлекаемый ни на какие принудительные работы. Затем некоторое время он живет в Белоярской станице, уходит однажды летом в енисейскую тайгу на золотые прииски в качестве простого рабочего и снова возвращается в Зерцалы, где остается около шести лет, с тем чтобы в 1849 году поселиться около села Краснореченского на реке Чулыме.

С этого времени личность Федора Козьмича до известной степени становится центром внимания окружающих. Однако «никаких серьезных намеков на будто бы царственное происхождение» его ни самим Федором Козьмичем, ни его окружающими в это время не делалось. Народная молва считала его каким-то сосланным или добровольно оставившим свой пост митрополитом, хотя образ его жизни и не имел ни одной черты, заставлявшей предполагать в нем духовное звание. От Краснореченского Федор Козьмич уходит к деревне Коробейникам, откуда через три года вновь возвращается на Красную речку, и, наконец, в 1858 году 31 октября, уступая просьбам купца Хромова, Федор Козьмич переехал в Томск, в четырех верстах от которого на заимке Хромова и прожил до своей смерти.

По рассказам очевидцев, наружность Федора Козьмича производила внушительное впечатление. С видной фигурой, довольно высокого роста, широкоплечий, с высокой грудью, он имел серые глаза и чистое белое лицо с кругловатым подбородком. Кудрявые волосы на голове и длинная, немного вьющаяся борода, постепенно седея, к 1860-м годам покрылись уже «легкой желтизной» — признак старости. В общем лицо имело правильные и приятные черты. Традиция рисует характер Козьмича вспыльчивым, но считает старца добрым и мягким, однако последнее сомнительно, ибо дошедшие о нем сведения, и в особенности «Записки» преданного ему Хромова, дают иное представление. Резкие отзывы Федора Козьмича об епископе Пар-фении, подозревавшем в старце «прелесть», ответы Хромову («если хочешь, выбрось меня на улицу»), резкий, даже грубый ответ («я из публичного дома») любопытным купчихам, назойливо добивавшимся узнать его происхождение, и пр. свидетельствуют скорей об обидчивости и раздражительности Козьмича. Это был суровый, замкнутый человек, которого побаивались.

Рассказывают, что Федор Козьмич обладал выдающейся физической силой. При метании сена он одним взмахом бросал на стог целую копну сена, не опираясь концами вил в землю и приводя этим в удивление зрителей. Одежда его состояла из длинной холщовой рубахи, подпоясанной тонким ремешком, белых бумажных носков и кожаных туфель. Длинный черный халат, надетый поверх рубахи, а зимой старая сибирская доха с облинявшею шерстью дополняли его одежду. Отмечают в старце любовь к порядку и чистоте, хотя Хромов, напротив, сообщает, что «никто и никогда не видал, чтобы старец умывался, а только бывало в год два раза обмывал себе ноги». Жилищем ему служила обычно особая избушка или отдельная комната; летом иногда он проводил свои дни в лесу или на пасеке. Жесткая постель, без всякой подстилки, деревянный чурбан вместо подушки, две-три скамейки и небольшой столик составляли всю его аскетическую обстановку. В переднем углу висели образа Печерской Божией Матери, Александра Невского и другие, на столе — небольшое распятие и несколько книг религиозного содержания. Лубочных изданий не было.

Обычно питался он скромной пищей: ржаным хлебом и сухарями с водой, хотя от лепешек, пирогов, меда-рыбы или других приношений не отказывался. Одной из почитательниц он прямо сказал: «Я вовсе не такой постник, за какого ты принимаешь меня». Мясо ел он редко, любил жареные оладьи с сахаром, но извинял себя, говоря что «от таких оладей и сам бы царь не отказался». Вина он никогда не пил. Вставал старец рано; чем он занимался, никто не видал: дверь кельи оставалась постоянно закрытой. Твердые мозоли на его коленях, обнаруженные после смерти, красноречиво говорят о продолжительной молитве и земных поклонах. «Он всегда утаивался, — пишет Хромов, — разве когда-либо тихонько увидишь, что он молится Богу, но это случалось днем, ночью же никогда и никого к себе не принимал».

О посещении старцем церковной службы сведения противоречивы, но они единогласны в указании, что у себя в селе Козьмич у исповеди и причастия никогда не бывал, чем возбудил даже против себя негодование местного священника, подозревавшего в нем сектанта. Вполне точно установлено, что старец не принял причастия и перед смертью. На неоднократные предложения причаститься Федор Козьмич обычно отвечал: «Господь удостоил меня принимать эту пищу».

Влияние старца возрастало по мере того, как население имело все больше поводов и случаев оценить его достоинства. Переходя из деревни в деревню, Федор Козьмич всюду вносил культурное влияние интеллигентного человека. Наставления его, всегда серьезные и краткие, нередко были «прикровенны», говорились иносказательно, «так что едва были понятны тому, к кому относились». Он оказывал помощь больным, учил грамоте крестьянских детей, знакомил их с историей, географией, Священным Писанием. Сообщаемые им сведения были «чужды какой-либо тенденциозности», правдивы, ясны и, как свидетельствует его биограф, надолго сохранялись в памяти его учеников. С взрослыми Федор Козьмич также или беседовал на религиозные темы, или рассказывал о событиях из русской истории, особенно о военных походах и сражениях. В рассказах об Отечественной войне незаметно для себя самого он вдавался иногда в такие подробности, что вызывал «общее недоумение».

Любопытно, что Федор Козьмич обнаруживал немалое знание крестьянской жизни, отдавал предпочтение земледельцам, делал ценные сельскохозяйственные указания относительно выбора и обработки земли, устройства огородов и всякого рода посевов. Он объяснял «значение земледельческого класса в государственном строе, знакомил крестьян с их правами и обязанностями; учил уважать власть», но вместе с тем внушал и мысль о равенстве. «И цари, и полководцы, и архиереи — такие же люди, как и вы, — говорил он, — только Богу угодно было одних наделить властью великою, а другим предназначил жить под их постоянным покровительством».

По общим отзывам, Федор Козьмич оставлял в окружающих его впечатление человека образованного, по многим указаниям владевшего иностранными языками; но, кажется, под конец жизни старец несколько опростился и огрубел. Федор Козьмич вел обширную переписку с разными лицами чрез странников-богомольцев и постоянно получал известия из России, хотя тщательно скрывал от постороннего глаза чернила и бумагу. Известно, между прочим, что он переписывался с графом Остен-Сакеном. Приводилось немало рассказов о благодеяниях и услугах старца сибирякам. Нужно было им устроить то или другое дело в Петербурге, «маленькие люди» будто бы являлись к старцу Федору Козьмичу, прося заступничества, и он не отказывал: давал письмо, всегда в запечатанном конверте, под непременным условием никому, кроме адресата, письма не показывать — «А то, смотри, пропадешь». Затем он подробно наставлял, куда и к кому в Петербурге явиться. И вмешательство старца Федора Козьмича всегда якобы оказывало желанное действие.

С развитием своей популярности среди населения Федор Козьмич приобретал все более широкий круг почитателей, которые нередко обращались к нему за советом и наставлением. Однако эта известность тяготила старца и побуждала его еще более дорожить своим уединением. Он реже начинает выходить к посетителям, дверь его кельи все чаще остается закрытой. Случались периоды, когда он по целым дням сидел в келье безвыходно.

Из посещавших Федора Козьмича можно отметить епископа Парфения, епископа Иннокентия Камчатского, советника Томского губернского суда Л. И. Савостина и др. Афанасий, епископ Иркутский, не раз навещал старца и даже останавливался у него в келье иногда по нескольку дней. Первая встреча их произошла в селе Краснореченском. Афанасий сам пригласил к себе Федора Козьмича. «Владыка вышел встретить его на крыльцо, — рассказывает очевидец. — Выйдя из одноколки, старец Федор поклонился архиерею в ноги, а владыка старцу, причем они взяли друг у друга правую руку и поцеловались, как целуются между собой священники. Затем преосвященный, уступая дорогу старцу, просил его идти вперед, но старец не соглашался; наконец, владыка взял старца за правую руку, ввел его в горницу, где раньше сам сидел, и начал с ним ходить, не выпуская его руки, как два брата. Долго они так ходили; много говорили даже не по-нашенски, не по-русски, и смеялись. Мы тогда дивились, кто такой наш старец, что ходит так с архиереем и говорит не по-нашенски».

Существует заслуживающий доверия рассказ дочери Хромова о каком-то таинственном высокопоставленном госте старца. Вместе с отцом она приехала навестить Федора Козьмича, когда тот жил еще в Коробейникове. Старец вышел к ним на крыльцо и сказал: «Подождите меня здесь, у меня гости». «Мы отошли немного в сторону от кельи, — рассказывает она, — и подождали у лесочка. Прошло около двух часов времени; наконец из кельи, в сопровождении Федора Козьмича, выходят молодая барышня и офицер в гусарской форме, высокого роста, очень красивый и похожий на покойного наследника Николая Александровича. Старец проводил их довольно далеко, и, когда они прощались, мне показалось, что гусар поцеловал ему руку, чего он никому не позволял. Пока они не исчезли друг у друга из виду, они все время друг другу кланялись. Проводивши гостей, Федор Козьмич вернулся к нам с сияющим лицом и сказал моему отцу: «Деды-то как меня знали, отцы-то как меня знали, дети как знали, а внуки и правнуки вот каким видят»».

«Старец был глуховат на одно ухо, — рассказывает один из его посетителей, — потому говорил немного наклонившись. Во время разговора он или ходил по келье, заложив пальцы правой руки за пояс, как это делают почти все военные, или стоял прямо, повернувшись спиной к окошку». Вышеупомянутый JI. И. Савостин часто навещал старца; в беседе между ними, «которая велась иногда на иностранных языках», обсуждались вопросы государственные, политические и общественные: всеобщая воинская повинность, освобождение крестьян, война 1812 года.

Традиция о Федоре Козьмиче упорно подчеркивает, что он обнаруживал большое знание высшего петербургского света и закулисной придворной жизни конца XVIII и начала XIX века. Он знал всех крупных государственных деятелей, давал их характеристики: с глубоким уважением отзывался о митрополите Филарете и архимандрите Фотии; рассказывал об Аракчееве, его деятельности и военных поселениях; вспоминал знаменитого Суворова, а также Кутузова. «Эти люди, — замечал он о них, — были не простые воины, а благодатные». Об императоре Павле I старец никогда не упоминал, об Александре I — редко. «Когда в 1812 году входили французы в Москву, — рассказывал старец, — император Александр приходил к мощам Сергея Радонежского, помолился ему со слезами, и вдруг слышен был глас от угодника: «Иди, Александр, дай полную волю Кутузову, да поможет Бог изгнать из Москвы французов»».

Уходя в воспоминания далекого прошлого, старец весь преображался, глаза у него блестели, он весь оживал. О войне с Наполеоном, о двенадцатом годе он рассказывал с такими подробностями, которые явно изобличали в нем человека, лично принимавшего участие в этих событиях. «Когда Александр I в 1814 году въезжал в Париж, — рассказывал старец, — под ноги его лошади постилали шелковые платки и материи, а дамы на дорогу бросали цветы и букеты. Александру это было приятно. Во время этого въезда граф Меттерних ехал справа от Александра и имел под собой на седле подушку».

О масонстве старец рассказывал, что во время распространения масонской ложи особенно в высших кругах оно проникло и ко двору. Александр I созвал во дворце собрание из высших духовных и гражданских лиц. Почти все согласны были вступить в масонскую ложу. Вдруг входит приглашенный на это собрание архимандрит Фотий и сказал только: «Да заградятся уста нечестивых». После этих слов все собрание не могло и говорить. Так и разошлись. И секта осталась как ложная. Старец при этом добавил, что «Фотий был муж благодатный; Александр Благословенный не был в этой секте, хотя тогда об нем и говорили».

Существует несколько рассказов, устанавливающих якобы тождественность Федора Козьмича с Александром I. Так, в селе Краснореченском сапожник Оленьев, бывший солдат, увидя в окно проходившего мимо старца, спросил: «Кто это?» Затем бросился навстречу старцу с криком: «Это царь наш, батюшка Александр Павлович». И отдал ему честь по-военному. Старец его остановил: «Мне не следует воздавать воинские почести: я бродяга. Тебя за это возьмут в острог, а меня здесь не будет. Никогда не говори, что я царь». В другой раз занятые работой недалеко от кельи Федора Козьмича крестьяне запели известную песню про Александра I:

Старец, сидевший на завалинке своей кельи, взволновался до слез и ушел в свою келью, а после просил не петь больше песен об Александре I. Согласно третьей версии, Федора Козьмича «узнал» один из бывших царских истопников, которые жили в качестве ссыльных там же, где старец. Когда один из них заболел, другой пошел к старцу с просьбой помолиться за больного, причем опустился перед старцем на колени. Старец приблизился и, поднимая его, сказал: «Успокойся». При звуках «знакомого» голоса проситель поднял голову и, взглянув на старца, потерял от волнения сознание: в старце он якобы узнал самого Александра I. Утверждают, что в часовне в деревне Зерцалы до сих пор хранится оставленный старцем раскрашенный вензель — «буква «А», с изображением короны и летящего голубя». Однако на фотографии этого вензеля, в украшении над литерой «А», сходства с короной совершенно не заметно. По преданию, Козьмич завещал хранить этот вензель «пуще своего глаза», а по другой, еще менее вероятной версии, сказал: «Под этой литерой хранится тайна — вся моя жизнь. Узнаете, кто был».

За время своего пребывания в Сибири Федор Козьмич ни разу не открыл тайны своего происхождения, всячески избегая разговоров на эту тему. Изредка высказывал он неопределенные замечания, наводившие на мысль, что он человек не простого происхождения. А. С. Оконишникова, дочь Хромова, любимица старца, рассказывает: «Однажды летом (мы жили в Томске, а старец — у нас на заимке, в четырех верстах от города) мы с матерью приехали на заимку к Федору Козьмичу. Был солнечный день. Подъехав к заимке, мы увидели Федора Козьмича гуляющим по полю по-военному, руки назад, и марширующим. Когда мы с ним поздоровались, то он нам сказал: «Панушки, был такой же прекрасный солнечный день, когда я отстал от общества. Где был и кто был, а очутился у вас на полянке»». Старец как-то заметил о себе, что носил он «шпорные» сапоги: с этим намеком на его прежнюю военную службу вполне согласуется известие о том, что не раз наблюдали, как старец один в лесу «командовал». Вопреки известию о том, будто старец намеками давал понять, что он Константин Павлович, более надежный биограф старца (Мельницкий) решительно утверждает, что Федор Козьмич не обнаруживал никаких признаков самозванства и ни Константином, ни Александром себя не называл.

Загадочная личность старца, однако, не раз побуждала его почитателей к нескромному любопытству. Старец обыкновенно на все подобные вопросы отвечал уклончиво. На просьбу назвать имена его родителей, чтобы помолиться за них, он ответил: «Это тебе знать не нужно: святая церковь за них молится. Если открыть мне свое имя, то меня скоро не будет. Тогда небесная восплачет, а земная возрадуется и возгремит… И если бы я при прежних условиях жизни находился, то долголетней жизни не достиг бы».