Александр I и тайна Федора Козьмича: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

За неделю до своей коронации, 15 августа 1826 года, Александра Федоровна, супруга императора Николая I, занесла в свой «Дневник» следующие знаменательные строки: «Наверное при виде народа я буду думать о том, как покойный император, говоря нам однажды о своем отречении, прибавил: «Как я буду радоваться, когда увижу вас проезжающими мимо меня, и я в толпе буду кричать вам «ура!», размахивая своей шапкой»».

В 1823 году новым манифестом о престолонаследии Александр I ввиду формального отречения Константина от прав на престол назначил своим преемником брата Николая; но составление этого важного правительственного акта он обставил таинственностью. Он приказал положить его в ковчег государственных актов в Успенском соборе, а копии в Государственном совете, Синоде и Сенате в запечатанных конвертах с надписью: «Хранить до моего востребования», причем о содержании манифеста были осведомлены только митрополит Филарет, Голицын и Аракчеев, по-видимому, и Карамзин с женой. Когда перед отъездом Александра в Таганрог Голицын указал на затруднения, могущие возникнуть из-за подробной скрытности при длительном отсутствии государя или при каком-либо внезапном несчастии, — император отвечал, указывая на небо: «Положимся в этом на Бога, Он устроит все лучше нас, слабых смертных».

Глава II. Александр I у схимника. — Отъезд в Таганрог. — Внезапная болезнь и смерть

В 1825 году состояние здоровья Елизаветы Алексеевны настолько ухудшилось, что доктора предписали ей провести зиму на юге, для чего указали на Италию, Южную Францию или Южную Россию. Избран был Таганрог, который тогда считался весьма здоровым и целебным местом. Александр решил выехать на два дня раньше императрицы, чтобы лично позаботиться об удобствах в пути для больной супруги. Многими было замечено, что в этот отъезд император был задумчив и молчалив. На вопрос камердинера: «Когда прикажете ожидать Ваше Величество?» — Александр I, указывая на стоявшую в кабинете икону Спасителя, ответил: «Ему одному это известно».

Отъезд в Таганрог был назначен на 1 сентября. Глубокой ночью, когда темнота давно уже окутала город, Александр I один, без всякой свиты, покинул свой Каменно-островский дворец и выехал в дорогу. Улицы Петербурга были пустынны. На Троицком мосту государь приказал кучеру Илье Байкову остановиться, помолился на крепостной собор Петра и Павла и потом, любуясь видом Зимнего дворца и набережной Невы, сказал: «Какой прекрасный вид и какое великолепное здание». «Заметно было, — рассказывает И. Байков, — что эти два слова он произнес с каким то глубоким чувством успокоительного удовольствия и скрытого предчувствия». Отсюда император направился в лавру. Духовенство было заранее извещено о приезде государя с предупреждением, что никто «не должен знать о сем». Митрополит приказал изготовить облачение «не блистательное», ибо, пояснил он ризничему, неприлично было бы надевать светлые ризы, «когда мы хотя и на время, но разлучаемся с государем, как дети с отцом».

Было уже далеко за полночь, когда тройка лошадей, запряженная в царскую коляску, остановилась у ворот Александро-Невской лавры. Длинный ряд монахов с митрополитом Серафимом во главе уже ожидал государя у входа. Сквозь раскрытые врата виднелась вдали ярко освещенная множеством свечей рака Александра Невского. Александр I, без шпаги, быстро выйдя из коляски, приказал закрыть за собою ворота и вошел в церковь. Началось молебствие. При чтении Евангелия император приблизился к митрополиту и, опустившись на колени, просил положить Евангелие ему на голову. Молясь, он плакал. По окончании молебна император помолился перед мощами, затем посетил митрополита в его покоях, откуда, уступая просьбе схимника, согласился зайти и к нему в келью.

Когда двери кельи растворились, мрачная картина предстала глазам императора. Весь пол и стены до половины были обиты траурным сукном. У левой стены виднелось большое распятие; напротив — длинная деревянная скамья, вся черная. Горевшая лампада тускло освещала это суровое жилище аскета. Схимник пал перед распятием и, обратившись к Александру, сказал: «Государь, молись». Император положил три земные поклона, и схимник осенил его крестом. Разговаривая с митрополитом, Александр тихо спросил, где спит схимник, ибо постели не было видно. Митрополит указал на место перед распятием Но схимник, услыхав ответ митрополита, поправил его: «Нет, государь, и у меня есть постель, пойдем я покажу тебе ее» — и, встав, провел государя за перегородку. Там на столе Александр увидел черный гроб, в коем лежали схима, свечи, ладан и все погребальные принадлежности. «Смотри, — обратился к нему схимник, — вот постель моя. И не моя только, а постель всех нас. В ней все мы, государь, ляжем, и будем спать долго».

Безмолвный стоял Александр перед гробом несколько минут, наконец повернулся и глубоко потрясенный покинул келью схимника. Садясь в коляску, он обратился к митрополиту и с глазами, полными слез, сказал: «Помолитесь обо мне и жене моей». До самых ворот лавры он ехал с обнаженной головой, часто оборачиваясь и крестясь на собор.

Траурная келья, черный гроб и погребальные свечи — вот те последние впечатления, которые уносил в своей душе император при расставании со столицей. Солнце едва показывалось на горизонте, когда царский экипаж приблизился к городской черте. У самой заставы, у Триумфальных ворот, он приказал остановиться и, повинуясь тому безотчетному движению души, которое овладевает нами при разлуке, или томимый грустным предчувствием, обернулся назад и в глубокой задумчивости долго смотрел на покидаемый город.

Во время пути в Таганрог нигде не было ни военных смотров, ни маневров. Свиту императора составляли: начальник Главного штаба генерал-адъютант Дибич, лейб-медик баронет Виллие, врач Д. К. Тарасов и полковник А. Д. Соломко; кроме того: директор канцелярии начальника Главного штаба Ваценко, капитан Вилламов, Н. М. Петухов, камер-фурьер Бабкин, капитан Годефруа, метрдотель Миллер, камердинеры Анисимов и Федоров, певчий Берлинский и четыре лакея. Весь путь был совершен благополучно, и 13 сентября Александр I прибыл в Таганрог. Виллие отметил в своей памятной книжке этот день словами «первая часть путешествия кончена» и далее под чертой ставит слово: «finis». В то время он и «не подозревал того пророческого значения, которое заключало в себе это слово — первая часть была и последнею».

Своим приездом на юг Александр был доволен. «Здесь мое помещение мне довольно нравится, — писал он, — воздух прекрасный, вид на море, жилье довольно хорошее». Приехавшую вслед за ним императрицу государь окружил самой нежной заботливостью, стараясь доставлять ей развлечения. Елизавета Алексеевна, «под влиянием этой нежной любви, — пишет биограф, — стала оживать, здоровье ее видимо поправлялось; через несколько дней она окрепла и физически и морально». Дом, послуживший дворцом, был каменный, одноэтажный, с простой меблировкой и состоял из небольших комнат, из коих восемь отведены были для императрицы и ее двух фрейлин. Сквозной зал посередине дома отделял половину императрицы от двух комнат государя: кабинета, или спальни, и небольшой полукруглой комнаты, служившей туалетной, рядом с которой находилось помещение для дежурного камердинера. При доме расположен был небольшой фруктовый сад.

В этом скромном помещении супруги зажили тихой спокойной жизнью провинциальных помещиков. Между ними установились добрые сердечные отношения. Постоянно не любивший пышности, здесь Александр жил уже совершенно просто. «Надо, чтобы переход к частной жизни не был резок, — говорил он шутя. — Я скоро переселюсь в Крым и буду жить частным человеком. Я отслужил двадцать пять лет, и солдату в этот срок дают отставку». Князю Волконскому он говаривал: «И ты выйдешь в отставку и будешь у меня библиотекарем». Вообще Александр I все это время был в очень хорошем настроении. «Казалось, — замечает один историк, — он нашел наконец тот уголок в Европе, о котором мечтал и где желал навсегда поселиться». Однако подозрительность и здесь не покидала императора. Найденный им в хлебе камешек вызвал большое беспокойство, и только после настойчивых уверений хлебопека, что камешек попал по его неосторожности, удалось успокоить Александра.

Не без колебания прервал император таганрогскую жизнь и принял приглашение графа Воронцова посетить Крым, находя, что «добрым соседям следует жить в согласии». Накануне отъезда с ним произошел любопытный случай, который Александр позднее припомнил. Он занимался за письменным столом, как вдруг над городом надвинулась туча и в комнате стало так темно, что государь приказал принести свечи. Но вскоре небо прояснилось и солнце вновь засияло. Тогда камердинер остановился перед государем, ожидая приказания погасить свечи. «Чего ты хочешь?» — спросил государь. «Нехорошо, государь, что перед вами днем горят свечи». — «А что же за беда? Разве, по-твоему, это означает что-нибудь недоброе?» — «По-нашему, перед живым человеком среди белого дня свечей не ставят», — сказал камердинер. «Это пустой предрассудок, без всякого основания, — заметил государь, — ну, пожалуй, возьми прочь свечи для твоего успокоения».

Император выехал в Крым 20 октября. Его сопровождали Дибич, Виллие, Тарасов и вагенмейстер полковник Соломко. Во время путешествия, по целому ряду свидетельств, Александр I был всегда весел, чувствовал себя бодро. Между прочим он осматривал приобретенную им у графа Кушелева-Безбородки Ореанду, где предполагал построить дворец. Путешествие продолжалось благополучно до 27 октября. В этот день, по пути из Балаклавы, Александр захотел посетить Георгиевский монастырь. День, сначала ясный и теплый, сменился холодным вечером. Отпустив свиту, государь уже в темноте и при довольно сильном ветре верхом поехал в монастырь с одним только проводником, приказав Дибичу с коляскою дожидаться его возвращения. Поездка продолжалась более часа. Император все время оставался в одном мундире, не взяв от проводника ни шинели, ни бурки. По-видимому, именно во время этой поездки он и получил простуду. По возвращении из монастыря Александр I уже в коляске доехал до Севастополя. Дибич не заметил в состоянии здоровья государя никакой перемены. Через день император приказал Тарасову приготовить рисовое питье. Однако в ближайшие за сим дни на болезнь не жаловался и по-прежнему оставался очень веселым. Только через несколько дней (3 ноября) он поинтересовался, какие имеются лекарства от лихорадки, но предложенной ему хины все же не принял.

На пути государя в Орехов его встретил фельдъегерь Масков с депешами из Петербурга и Таганрога. Приняв бумаги, государь, вместе с бароном Дибичем в коляске продолжал свой путь. Ямщик, привезший Маскова, повернул обратно вслед за государем, но на крутом спуске к речке не сдержал горячей тройки и при повороте на мост наскочил на затвердевшую кочку с такой силой, что Маскова толчком выбросило из экипажа; ударившись с размаху головой о твердую дорогу, он остался лежать на месте без движения. Александр, видевший эту сцену с другого берега, тотчас приказал своему врачу Тарасову оказать пострадавшему медицинскую помощь и, по прибытии в Орехов, лично доложить ему о состоянии больного Маскова. Тарасов прибыл в Орехов поздно вечером. Встретивший его Дибич сообщил, что государь ожидает его доклада с нетерпением При входе Тарасова Александр с бумагами в руках сидел у горевшего камина в шинели, надетой в рукава. Он имел беспокойный вид и старался согреться. Едва Тарасов переступил порог, император тотчас спросил: «В каком положении Масков?»

Тарасов ответил, что падение было смертельным, вызвав перелом черепа и сотрясение мозга, что Масков найден бездыханным и всякая врачебная помощь оказалась бесполезной. При этих словах, рассказывает Тарасов, «государь встал с места, всплеснул руками и в слезах сказал: «Какое несчастие! Очень жаль этого человека…» Потом, оборотясь к столу, позвонил в колокольчик, а я вышел. При этом я не мог не заметить в государе необыкновенного выражения в чертах его лица, хорошо изученного мною в продолжение многих лет; оно представляло что-то тревожное и вместе болезненное, выражающее чувство лихорадочного озноба».

4 ноября в Мариуполе Виллие констатировал у императора «полное развитие лихорадочного сильного пароксизма». Несмотря на болезненное состояние, Александр настоял на продолжении пути, согласно маршруту, в Таганрог, но дорогою часто впадал в забытье; ехать ему было тяжело, и он беспрестанно спрашивал: «Сколько еще осталось?» Последнюю станцию едва двигались.

Император прибыл в Таганрог 5 ноября в 6 часов вечера. На вопрос князя Волконского о здоровье он отвечал: «Я чувствую маленькую лихорадку, которую схватил в Крыму, несмотря на прекрасный климат, который нам так восхваляли». В разговоре с камердинером император припомнил случай со свечами и сказал: «Я очень нездоров». — «Государь, надо пользоваться», — ответил тот. «Нет, брат, — отозвался Александр, — припомни прежний разговор. Свечи, которые я приказал тебе убрать со стола, у меня из головы не выходят: это значит мне умереть, они и будут стоять передо мной».

«При возвращении государя, — пишет императрица, — я почувствовала смутную тоску и грусть; увидя плошки, которые иллюминовали улицу так же, как при его возвращении из Черкасска, я сказала себе с грустью: он, наверное, уедет отсюда еще раз, но не вернется больше».

В дороге Александр не принимал никаких лекарств, за исключением рисового питья в Бахчисарае, где выпитый им барбарисовый сироп вызвал желудочные боли, и стакана пунша с ромом — уже накануне прибытия в Таганрог. Здесь он только «после сопротивления» соглашается принимать слабительные пилюли, и 7-го и 8-го их принимает; 10 ноября Волконский и императрица упоминают о «действии лекарства». Зато 11 ноября, когда Виллие пробует ему говорить о кровопускании и слабительном, он приходит «в бешенство» и не удостаивает говорить с ним. И так продолжается до самого кризиса болезни (до 15 ноября). Не сдаваясь ни на какие увещания, Александр I упорно отказывается от лекарств.

Болезнь усиливалась с каждым днем, глухота становилась приметна, силы падали. Недолгое облегчение, наступавшее по временам, сменялось новыми приступами лихорадки. Встревоженная императрица прислала к Виллие для консультации своего лейб-медика Стофрегена. 9 ноября, с разрешения императора, князь Волконский написал императрице Марии Федоровне о состоянии его здоровья, а через день (11 — го) о том же было послано извещение Константину Павловичу. 10 и 11 ноября с Александром были обмороки. К вечеру 12 ноября, по словам Волконского, жар у больного несколько спал. Виллие жалуется на нежелание императора принимать лекарства: «Это жестоко! Нет человеческой власти, которая могла бы сделать этого человека благоразумным. Я несчастный».

14 ноября государь встал в 7 часов утра, умылся без посторонней помощи и побрился, затем лег снова в постель, но находился в сильно возбужденном состоянии; по замечанию Виллие, ему тогда трудно было связать правильно какую-либо мысль. «Друг мой, какое дело, какое ужасное дело», — сказал государь, обратясь к Виллие. Такое душевное настроение продолжалось около минуты. «При этом, — пишет Виллие в истории болезни императора, — взгляд его был страшный, и мне показалось, что наступает бред».

Вечером с государем сделался внезапно обморок, причем камердинер не успел его поддержать, и государь упал на пол. Это произвело большую тревогу во дворце. До сих пор Александр старался перебороть болезнь, не переставал заниматься делами и хотя не выходил из кабинета, но всегда был в сюртуке и проводил свободное время с императрицей. Но с этого дня он более уже не мог вставать с постели. «Стало ясным, — пишет Тарасов, — что болезнь приняла опасное направление». Сам Виллие определяет в этот день состояние государя словами: «Все очень нехорошо». Когда он предложил больному лекарство, то получил отказ, по обыкновению. «Уходите прочь», — сказал Александр. Виллие заплакал. Видя это, император произнес: «Подойдите, мой милый друг. Я надеюсь, что вы не сердитесь на меня за это. У меня свои причины».

Чтобы облегчить сильный жар у больного, хотели поставить ему пиявки, но государь и «слышать о сем не хотел» и требовал «с гневом», чтобы «оставили его в покое, ибо нервы его и без того расстроены, которые бы должны стараться успокоить, а не умножать раздражение их пустыми лекарствами». Тогда, «видя его упрямство», Волконский при Елизавете Алексеевне признал единственным средством — предложить императору причащение в надежде, что духовнику после совершения таинства удастся уговорить Александра принимать лекарство. Елизавета Алексеевна согласилась принять на себя эту миссию. Войдя в кабинет больного государыня несколько смущенною, но усиливаясь в его присутствии казаться спокойной, она обратилась к нему с советом прибегнуть к лекарству, «которое всем приносит пользу», — причаститься.

«Кто вам сказал, что я в таком положении, что уже необходимо для меня это лекарство?» — спросил император.

«Ваш лейб-медик Виллие».

Тотчас Виллие был позван. Император действительно спросил его: «Вы думаете, что болезнь моя уже так зашла далеко?» Виллие, до крайности смущенный таким вопросом, решился прямо объявить императору, что не может скрывать того, что он находится в опасном положении. Государь с совершенно спокойным духом сказал императрице: «Благодарю вас, друг мой. Прикажите — я готов».

Вскоре после этого у больного выступил сильнейший пот, и он впал в забытье. Дежуривший около него Тарасов заметил, что император, просыпаясь по временам, читал молитвы и псалмы Давида, не открывая глаз. Такое состояние продолжалось почти до 6 часов утра, когда император, открыв глаза и увидев Тарасова, спросил: «Здесь ли священник?» Тарасов тотчас сообщил об этом, и немедленно был введен протоиерей Федотов.

Приподнявшись, Александр принял благословение от священника и поцеловал ему руку, причем сказал: «Вы со мной поступайте, как с христианином, забудьте мое величество». Императрица и свита вышли из комнаты, оставив больного наедине со священником. По окончании исповеди снова вошли в комнату императрица, с ней Волконский, Дибич, Виллие, Стофреген, Тарасов и камердинеры. Причастив Александра, духовник просил не отвергать помощь медиков, причем стал с крестом в руках на колени. Александр уступил. После совершения таинства он казался ободренным. «Никогда я не испытывал большего удовлетворения и очень благодарен вам, — сказал он императрице, а обратившись к врачам, заявил: — Теперь, господа, ваше дело; употребите ваши средства, какие находите, для меня нужными».