Александр I и тайна Федора Козьмича: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Предисловие

Тема предлагаемого очерка выросла из прочитанной мною публичной лекции, чем и объясняется популярный характер изложения. Для составления очерка сделано немало архивных разысканий и других справок. Подлинный текст «Воспоминаний» Хромова, письмо Евдокима, значительная часть сведений о Федоре Козьмиче и Хромове, выдержки из писем о Ф. А. Уварове и целый ряд других неиспользованных или неизвестных ранее данных дали основу для построения новых выводов. Введенный мною новый материал легко будет обнаружен читателем, знакомым со специальной литературой. Две первые главы по содержанию своему не новы, но служат введением, без которого дальнейшее изложение могло бы стать неясным.

За содействие в работе выражаю сердечную признательность профессору Д. В. Айналову, В. Г. Дружинину, профессору Н. П. Лихачеву, Н. Р. Политур, Т. О. Соколовской, С. Н. Сыромятникову, профессору С. Н. Чернову, ректору Санкт-Петербургского медицинского института профессору Ф.Я. Чистовичу и всегда любезному, неутомимому архивному работнику А. В. Шебалову. Приношу особую благодарность О. А. Дашковой за разрешение использовать материалы, собранные в Сибири ее покойным мужем.

Глава I. «Очаровательный сфинкс». — Заговор против Павла и душевная драма Александра!. — Разочарование и мистицизм. — Мысль об отречении. — Манифест о престолонаследии

Исследователь всегда с некоторым смущением останавливается над определением характера императора Александра I. Несмотря на то что он был человек деятельный, любивший и умевший говорить, соприкасавшийся со многими выдающимися людьми своего века, оставивший заметные следы в политической жизни России и Европы, дать верную его характеристику нелегко. В личном обращении он был необыкновенно любезен, при желании мог быть обаятельным. Но отзывы современников противоречивы. По мнению Наполеона, большого знатока людей, «русский император — человек несомненно выдающийся; он обладает умом, грацией, образованием. Он легко вкрадывается в душу, но доверять ему нельзя: у него нет искренности. Это настоящий грек древней Византии». Форнгаген же утверждает, что «у Александра никогда не было сильного ума: это ум совершенно посредственный и любит только посредственность. Настоящий гений, ум и талант пугают его… У него никогда не бывает ни минуты искренности и простоты, он всегда настороже». Шведский посланник в Париже Лагербиелки определяет его сжато и остроумно: «Александр в политике своей тонок, как кончик иголки, остер, как бритва, и фальшив, как пена морская». Новейший исследователь александровской эпохи, Николай Михайлович, врожденным свойством Александра I считает обворожительность, то, что французы называют le charme; «Недаром, — замечает он, — в собственной царской семье и мать, и супруга, и братья с их женами называли Александра нашим ангелом — «notre ange»»; он допускает, что в душе Александра Павловича действительно было «нечто ангельское», потому что «его доброта и благожелательность к ближнему не подлежат сомнению».

Между тем «notre ange», доброта и благожелательность которого «несомненны», о военных поселениях выразился однажды так: «Военные поселения будут, хотя бы для этого пришлось всю дорогу от Чудова до Петербурга устлать трупами»; своей родной сестре Екатерине Павловне он слал столь нежные письма, что их тон и характер заставляют предполагать интимные отношения между братом и сестрой. Существует при том мнение, что Александр I России не любил, русского языка хорошо не знал, русских презирал; «из них каждый, — по его словам, — либо плут, либо дурак»; во внешней политике он подпадал нередко под влияние личного самолюбия или погони за позой вопреки истинному благу и действительным интересам России, благодаря чему иным исследователям «ангел» для своей семьи представляется чуть не злым гением для России.

При всем разнообразии отзывов почти все они совпадают в признании скрытности и неискренности — одной из основных черт Александра. Эти особенности развиты были условиями придворной жизни, среди которых протекала его юность. Любимый внук Екатерины, не чаявшей души в «господине Александре», осыпавшей его благодеяниями и прочившей, минуя Павла, в наследники трона, — он в нежных выражениях благодарит дорогую бабушку за все то, что она делала ему и что «еще намерена сделать» в будущем. В то же время, не желая восстановить против себя отца, он пишет ему самые почтительные сыновьи письма, выражая полнейшую покорность и преданность его воле. С одной стороны, на великого князя влиял блестящий екатерининский двор с его знаменитыми вечерами в Эрмитаже, где он вращался в кругу выдающихся государственных лиц, пышных придворных, слышал утонченную дипломатическую речь, смотрел новейшие французские пьесы. Противоположные впечатления накладывал малый гатчинский двор с его суровой казарменной обстановкой, с утомительными военными парадами и вспыльчивым подозрительным Павлом во главе. Эта двойственность влияния очень рано приучила юного великого князя скрывать свои истинные чувства, заставила иметь два «лица» и развила то «двоедушие», которое отмечают современники.

Вместе с тем Александру свойственны были сентиментальность и романтизм эпохи, привитые воспитанием, ранним знакомством с философией Запада, Руссо и энциклопедистами. Внушаемое этой философией представление о тягостном бремени власти рано вызывает в нем мечту уйти от «этого трудного поприща» и уединиться с женой где-нибудь «на берегах Рейна», чтобы «жить спокойно, частным человеком, наслаждаясь своим счастьем в кругу друзей и в изучении природы». Но, развивая мысль и чувство, воспитание оставляло в бездеятельности волю, не упражняя привычки к самостоятельному труду и активному усилию. Александр остался слабоволен. Между тем русская жизнь требовала от правителя не сентиментальной романтики, а живой деятельной любви и неустанного труда. Легко понять, к каким последствиям и душевной катастрофе могло привести столкновение подобного мировоззрения с реальной русской действительностью, с ее косностью и крепостным укладом. Одушевляемый благими идеями, Александр легко увлекался проектами государственного преобразования, но, неспособный преодолевать житейские затруднения, он при первой же неудаче опускал руки, терял веру в начатое дело, в русский народ, начинал презирать все русское и испытывал состояние той разочарованности и меланхолии, которые так характеризуют последний период его жизни.

Эта меланхолия, казавшаяся загадочной, неискренность, облеченная в форму утонченной вежливости, обманчивая готовность соглашаться с мнением собеседника не позволяли разгадать его истинную сущность и делали для современников таинственным «очаровательным сфинксом».

Глубокий и тягостный след оставили в душе Александра I события 11 марта. Известно, что своей подозрительностью, вспыльчивостью, психической неуравновешенностью, принимавшей даже формы враждебного отношения к собственной династии, Павел I создал благоприятную почву для возникновения заговора на его жизнь. По-видимому, и сам неуверенный в своей безопасности, он торопил с постройкой Михайловского замка, куда и переехал тотчас же, едва она была закончена. Новый замок должен был стать неприступной твердыней. Нижняя часть стен была из тесаного гранита; все здание окружали рвы с подъемными мостами. Вооруженные посты заняли все выходы.

Несмотря на свое положение в центре города, здание было объявлено пригородным, и для сношений с «городом» только два раза в день при трубных звуках опускались подъемные мосты. Подозрительность Павла не ослабла и в новом дворце, и даже великий князь Александр Павлович, несмотря на замкнутый образ жизни и предупредительность к отцу, не мог ее избежать. Не раз Павел пробовал застать наследника врасплох, неожиданно входя в его комнату. Отношения к наследнику нередко принимали у Павла оскорбительную форму. По словам одного современника, «не проходило дня, в который бы Котлубицкий не приносил цесаревичу Александру Павловичу выговоры за ошибку какого-нибудь караула. И какие были выговоры! — дурак, скотина». За верный перенос этих слов Котлубицкий по вступлении на трон Александра послан был на житье в Арзамас. На эти выговоры наследник отвечал кротким «слышу». Рассказывают даже, что, когда Александр бросался перед Павлом на колени, умоляя о милости к жертвам отцовского гнева, Павел будто бы отвергал просьбу, толкая ногой в лицо. Недоверие Павла к своей семье дошло наконец до того, что он открыто стал готовить в наследники престола юного принца Евгения Вюртембергского, чем дал последний и решительный толчок к развитию заговора. Для заговорщиков стало возможным вовлечение в интригу Александра — цель, достижение которой могло им гарантировать безнаказанность в случае удачного исхода.

Сначала нити заговора находились в руках вице-канцлера графа Никиты Петровича Панина. Александр позднее признавался, что Панин первый и заговорил с ним о перевороте, что случилось на тайном свидании в бане, устроенном при содействии Палена. Ссылаясь на интересы государства, Панин доказывал необходимость устранения Павла от власти и уверял, что переворот может быть совершен без применения насильственных мер, причем Павел, освобожденный от государственных забот, сохранит за собой все блага частной жизни. Александр отнесся к проекту неопределенно. Он не дал своего согласия, но и не выказал негодования. Возможно, что он не доверял Панину, характер которого действительно не подходил к ответственной роли руководителя сложной и опасной дворцовой интриги. Еще вероятнее, что он сам не знал, на что решиться. Тем не менее он продолжал сношения с вице-канцлером при содействии Палена. Паутина заговора постепенно оплетала великого князя. Александр говорил потом А. Чарторыйскому: «Если бы вы были здесь, никогда бы меня так не завлекли».

Вопрос о соучастии Александра и степени его ответственности давно занимает исследователей, но единодушного мнения между ними нет. Бесспорно одно, что Александр в конце концов дал свое согласие на заговор. Оправдывая свое участие в заговоре перед Марией Федоровной, Панин писал: «Было бы достаточным представить вам письма императора (Александра), чтобы доказать вам, что, поступая таким образом, я приобрел его уважение и доверие к себе». В другой раз он заявил определенно, что обладает «одним автографом, который мог бы с очевидностью доказать, что все то, что он придумал и предложил для спасения государства за несколько месяцев до смерти императора, получило санкцию его сына». Однако содержание автографа этого никому не известно, и ссылка на «санкцию» ничего еще не говорит.

Но какова степень личной ответственности Александра в событии 11 марта? Предвидел ли он трагический исход? Новейший исследователь александровской эпохи, перед которым широко открыты были двери всех архивных тайников, утверждал, что, давая согласие на переворот, Александр должен был предвидеть роковой конец. Однако категорическое утверждение его, что Александр дал Палену carte blanche, требует дополнительных доказательств. Этот вопрос не решается так просто. При отсутствии прямых свидетельств читать в чужой душе историк обязан с большой осторожностью. Можно ли категорически утверждать, что, соглашаясь на заговор, Александр I тем самым сознательно санкционировал и смерть отца? Правильное решение этого вопроса может дать ключ к пониманию души Александра и имеет большое значение для всего последующего изложения. Напомним события 11 марта.

Известие о трагической судьбе отца нравственно потрясло Александра. Вне себя он воскликнул: «Скажут, что я отцеубийца! Мне обещали не посягать на его жизнь. О, я несчастнейший из людей!» С ним сделались нервные судороги, и он впал в обморочное состояние. С трудом удалось Палену привести его в себя. «Перестаньте ребячиться!» — потребовал он от Александра. По слухам, дошедшим до Леонтьева, Александр не соглашался занять престол и уступил, лишь «когда убийцы отца дерзнули сказать сыну, что если он не согласится принять правление, то увидит рекою пролитую кровь в своей фамилии». Вот как описывает очевидец первый выход Александра I в Зимнем дворце на другой день после катастрофы: «Новый император шел медленно, колени его как будто подгибались, волосы на голове были распущены, глаза заплаканы; смотрел прямо перед собой, изредка наклонял голову, как будто кланялся; вся поступь его, осанка изображали человека, удрученного грустью и растерзанного неожиданным ударом рока. Казалось, он выражал на своем лице: «Они все воспользовались моей молодостью, неопытностью, я был обманут, не знал, что, исторгая скипетр из рук самодержца, я неминуемо подвергал жизнь его опасности»».

Сознание своей вины, мысль, что он «должен был» предвидеть роковой исход, всей тяжестью придавили Александра. «Целыми часами, — рассказывает А. Чарторыйский, — оставался он в безмолвии и одиночестве, с блуждающим взором, устремленным в пространство, и в таком состоянии находился в течение многих дней, не допуская к себе почти никого». Упадок духа дошел до такой степени, что на все утешения Чарторыйского Александр I отвечал с горечью: «Нет, все, что вы говорите, для меня невозможно. Я должен страдать, ибо ничто не в силах уврачевать мои душевные муки».

Приведенные выше свидетельства, мне кажется, исключают мысль о притворстве Александра, разыгравшего якобы сцену горести преднамеренно и неискренно. В то время ему было всего 23 года. Едва ли в нем, вышедшем лишь из юношеского возраста, можно предположить такое тонко рассчитанное коварство. Гораздо вероятнее допустить, что он искренно поверил настойчивым обещаниям заговорщиков сохранить жизнь отца и только после неоднократных уверений подобного рода дал наконец свое согласие на дворцовый переворот.

11 марта отбросило мрачную тень на душу Александра I. Воспоминание об этом дне по временам тускнело, иногда вновь оживало. Последние годы у него стало проявляться состояние грусти и меланхолии, которая с годами усилилась. «Последний период его жизни был подернут каким-то нравственным туманом, — замечает современник. — Каждый по-своему объясняет причину его неутешной грусти». Меттерних на конгрессе в Троппау, изумленный происшедшей в русском императоре переменой, услышал от него в объяснение: «Вы не понимаете, почему я теперь не тот, что прежде? Я вам это объясню. Между 1813 годом и 1820 протекло семь лет, и эти семь лет кажутся мне веком. В 1820 году я ни за что не сделаю того, что совершил в 1813 году. Не вы изменились, а я. Вам не в чем раскаиваться; не могу сказать того же про себя». В нем развилась подозрительность, доходившая до мании. Он не только боялся за свою безопасность. Страдая глухотой, он плохо слышал разговор собеседников, и при виде улыбки на устах царедворцев ему казалось, что над ним смеются или делают друг другу знаки, которых он не должен был замечать. Случалось, что он просил Нарышкину, «во имя их старой дружбы», сказать ему, что в нем было смешного.

Поддавшись общему увлечению мистицизмом, охватившим тогда всю Западную Европу, он искал утешения в религии. Он беседовал с монахами, «святыми людьми», вместе с министром Шишковым проливая слезы над текстами Священного Писания, подходившими, как им казалось, к современным событиям; любил также «гадать» по Евангелию и на открытой наудачу странице искать ответа на свои мысли. Описанное состояние Александр 1 вполне соответствовало реакционному направлению его внутренней политики.

Религиозный мистицизм не развеял мрачных дум Александра!. По-прежнему «тайный червь меланхолии точил его сердце». Если верить А. Чарторыйскому, «в последние годы царствования Александра I та же мрачная идея (о том, что он своим согласием на переворот способствовал смерти отца) снова завладела им, вызвала отвращение к жизни и повергла в мистицизм, близкий к ханжеству». Но объяснение это сомнительно: Чарторыйский в последние годы жизни Александра I стоял далеко от императора и о состоянии его души мог судить очень гадательно. Возможно, что эта мысль способствовала развитию того психического маразма, который охватил государя. Года за три до своей кончины Александр жаловался императору Францу, что его томит предчувствие близкой смерти.

На фоне подобного настроения Александру I не раз могла приходить в голову мысль об отречении от престола. Еще в первые годы своего царствования в письме к Лагарпу Александр писал: «Когда Провидение благословит меня возвести Россию на степень желаемого мною благоденствия, первым моим делом будет сложить с себя бремя правления и удалиться в какой-нибудь уголок Европы, где безмятежно буду наслаждаться добром, утвержденным в отечестве».

В 1817 году 8 сентября за обеденным столом в разговоре об обязанностях людей и монархов Александр I «твердым» голосом сказал: «Когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого народа, как наш, он должен в минуту опасности первым идти ей навстречу. Он должен оставаться на своем посту только до тех пор, пока его физические силы ему это позволяют. По прошествии этого срока он должен удалиться. Что касается меня, я пока чувствую себя хорошо, но через десять или пятнадцать лет, когда мне будет пятьдесят лет…»

Летом 1819 года, в Красном Селе, за интимной беседой с братом Николаем и его женой, Александр I заявил, что он очень рад способностям Николая в военном командовании, так как на нем когда-нибудь будет лежать большая ответственность и он видит в нем своего преемника; что это случится гораздо раньше, чем можно предполагать, так как то случится еще при его жизни, ибо, за отказом Константина от престола, власть должна перейти к Николаю и его потомству. Николай и его супруга «сидели, как два изваяния с раскрытыми глазами и замкнутыми устами». «Что касается меня, — продолжал император, — я решил сложить с себя мои обязанности и удалиться от мира. Европа более чем когда-либо нуждается в монархах молодых и в расцвете сил и энергии; я уже не тот, каким был, и считаю своим долгом удалиться вовремя…» Увидав, что его собеседники готовы разрыдаться, он старался их ободрить, утешая, что «все это случится не сейчас». «Минута переворота, так вас устрашившего, — сказал им Александр I, — еще не наступила; до нее, быть может, пройдет еще лет десять, а моя цель теперь была только та, чтобы вы заблаговременно приучили себя к мысли о непреложно и неизбежно ожидающей вас будущности».

В том же 1819 году, осенью, в бытность свою в Варшаве, Александр I сказал великому князю Константину Павловичу: «Я должен сказать тебе, брат, что я хочу абдикировать; я устал и не в силах сносить тягость правительства; я предупреждаю тебя для того, чтоб ты подумал, что тебе надобно будет делать в сем случае». Константин Павлович на это ответил: «Тогда я буду просить у вас место второго камердинера вашего; я буду служить вам и, ежели нужно, чистить вам сапоги. Когда бы я это сделал теперь, то почли бы подлостью, но когда вы будете не на престоле, я докажу преданность мою к вам, как благодетелю моему». Тогда растроганный государь, по словам Константина, поцеловал его так крепко, как никогда за 45 лет их жизни он его не целовал. «Когда придет время абдикировать, — сказал в заключение Александр, — то я тебе дам знать, и ты мысли свои напиши матушке».

В 1824 году, оправившись после полученной в январе болезни, в ответ на выраженное Васильчиковым участие Александр обмолвился очень странной фразой: «В сущности, я не был бы недоволен сбросить с себя бремя короны, страшно тяготящей меня». Весною 1825 года приехавшему в Петербург принцу Оранскому он сообщает о том же желании уйти в частную жизнь. Попытка принца разубедить в этом решении Александра I осталась безуспешной.