Андрей Ярославич: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Андрей отстоял утреннюю службу в холмской церкви Иоанна Златоуста. Поклоны творил старательно и с раздумчивостью тихой. После залюбовался деревянной резьбой убранства. Наружу вышел и, отступив поодаль, глядел на четырехстолпную постройку, на каменную резьбу фасадную… Как это часто бывает, мысли, копившиеся исподволь, приняли вдруг очертания ясные… И вот что думалось… Александр и Даниил — великие правители, Андрей это знает и с этим своим знанием не спорит. К одному из них Андрей тянется, с другим не может согласиться, но оба — великие правители. И рано или поздно деяния их дадут плоды величия. Прежде — Александровы деяния, а в будущем и вовсе отдаленном — и Данииловы. Это знает Андрей. Но сам он, сам… Остро чувствует он сейчас, именно сейчас, что не судьба ему победы одерживать на битвенных полях, не суждено ему воздвигать и украшать города… Но неужели он всего лишь неудачник, правитель не на месте?.. Кирилл в одной из проповедей своих помянул правителей, неспособных истинное величие от ложного отличить. В Андрея сию стрелу свою наметил отравную. И Андрей смолчал. Не посмел окоротить… Все же — пастырь духовный… Срам!.. Но неужели так и запомнят его?.. Слабовольный, горячий, да неразумный, «сиротиночка, головушка бессчастная»… Нет!.. В метаниях его души, в напряжении мысли — своя суть, своя неведомая еще цель, которая будет уцелена. Когда-нибудь поймут и его величие, величие в отчаянии и унижении. Услышат его голос!..

Столица Даниилова — Галич — резные карнизы и стены фасадные, островерхие кровли — разубрана, разукрашена стягами цветными. Буда и Вена в праздничные дни свои столь красиво не разубирались.

Почти девять лет миновало с той поры печальной, как погромлен был город войсками тартаров-монголов. Но ныне Галич отстроен и вновь живет, цветет…

Андрей и его спутники и сопроводители ехали Подгородьем — ремесленными кварталами. И снова люди встречали и приветствовали Андрея с самым искренним радостным любованием. И цветные стяги, белокаменные дворцы и хоромы в праздничном убранстве — это все было — ради него!.. Но почему, почему? Что он доброго сотворил Даниилу?.. Вот уже едут «княжим городищем», близится дворец князя… Или это в память о союзе с отцом Андреевым, Феодором-Ярославом, князь встречает Андрея с такою пышностью? Разве они были так близки? Разве неведомо было Даниилу, что в помыслах о браке Андреевой Ярослав предпочел ему Гогенштауфена?.. Или вся эта пышная праздничность затеяна особо, напоказ? Напоказ — кому? Александру и Сараю? Напоказ — возможность, вероятность угрожающего им союза? Даниил так уверен в Андрее? Или просто уверен в этой необходимости показать им саму возможность, вероятность… чтобы поутихли, окоротились, лапы свои не тянули бы на русский юг…

Драконы узорные на фасаде соборной церкви Успения Богородицы завивали каменные хвосты… Епископ Иоанн и ближайшие бояре Даниила торжественно встретили Андрея на первом княжом дворе. Андрей и его спутники и сопроводители спешились, отдали поводья подоспевшим конюхам княжим и двинулись медленно к лестнице белокаменной. Взыграли трубы, величественно и с провизгом и воем… Метнулась в памяти Огул-Гаймиш… ангел над серебряным фонтаном… И, затмевая все, явился человек, рослый и нарядный, но показавшийся Андрею домашним и близким, потому, быть может, что с непокрытой головою, без шапки на верхней ступеньке белокаменной лестницы явился… И Андрей увидел, как быстро, скорыми, но величавыми шагами, и домашне как-то, спускается этот человек по лестнице к нему. Руки — золоченые рукава, смуглые крепкие кисти — вскинулись, плавно и мощно скругляясь. И человек обнял Андрея, прижал его голову к своей груди… Андрей почувствовал сильное мерное биение чужого сердца, и его руки ответно раскинулись и сомкнулись в объятии… И зрелище того, как припал юноша доверчиво к мужу зрелому, готовому защитить его, могло тронуть душу…

Пиршественные столы, накрытые в огромной палате, блистали скатертями-покривками— пестроцветные узоры шелковых нитей на плотной белизне лучшего льна. Посуда золотая и серебряная была. На кубках, тарелях и чарах — выпукло-чеканно — по золоту-серебру гладкому, отблескивающему в пересвете свечей в дорогих подсвечниках-шандалах, — кораблики под парусами, полногрудые полунагие девицы, простирающие руки, музыканты, играющие на неведомых инструментах, — чужеземные заморские забавы… Иные изображения сходны были с рисунками ярко красочными в книгах франкских, германских, италийских… Совсем под рукою Андреевой поставлен был кубок на высокой ножке — светло сияющая перламутровая раковина, оправленная чеканным, узорным серебром… Андрей находился в том состоянии приподнятости и возбуждения, какое всегда мешает сосредоточиться, воспринять все в последовательности определенной, упорядочить свои ощущения и впечатления… Более всего хотелось ему — и он это запомнил— каждую вещицу изящную брать со стола в руки и вертеть в пальцах, оборачивать, разглядывать… Он понимал, что этого делать нельзя, не надо. Но пальцы обеих рук, сложенных на скатерть, сцеплялись невольно, шевелились. Андрей опускал глаза, видел свои пальцы и смутно маялся томительным смущением…

Перед каждым из пирующих расстелили белый малый льняной плат. Шапки, покрывала и вся одежда женщин похожи были на то, как одевалась Маргарита, и на рисунки в тех самых книгах. Женщины сидели рядом с мужьями своими.

Заиграла музыка. На помосте деревянном, крытом коврами, явились музыканты с дудками, бубнами и гуслями. Шумное звучание этих инструментов мы бы наверняка восприняли как нестройное и дикое, но пирующих оно лишь увеселяло и возбуждало.

Понесли на огромных блюдах целиком зажаренных оленей и кабанов. Бесчисленные куропатки, дрофы, утки, журавли, ссаженные искусно с вертелов, наново оперенные, казались живыми… Вина горячили и туманили… Смешанные густые ароматы приправ — корицы, гвоздики, перца, имбиря, муската — вызывали головокружение…

Яркими видениями прошли в глазах Андреевых сыновья князя Даниила Романовича и жены их. Нежные губы юных женщин, снох Даниила, прикасались в приветственном поцелуе к Андреевой щеке. Юношеские крепкие руки Данииловых сыновей протягивались и сжимали дружески руки Андрея. Глаза карие яркие смотрели на него с доброжелательством самым искренним. Златотканые одежды шелковые, отороченные мехами дорогими, источали сладкий дух неведомых Андрею благовоний…

Из пятерых сыновей Даниила Ираклий умер совсем невозрастным, а четверо были в живых и были уже взрослыми. Из них — Лев Даниилович женат был на венгерской королевне, дочери Бэлы IV; Андрей, княжое прозвание которого было Шварно — Молниеносный Меч, имел женою Раймону, дочь Миндовга, мятежного литовского князя, враждовавшего с Даниилом. Но сын Миндовга, Войшелк, заключил мир с правителем Галичины и Волыни, и мирный договор скреплен был союзом брачным Андрея-Шварна и Раймоны. Третий сын Даниила, Иоанн, в честь прадеда, Мстислава Изяславича, названный Мстиславом, еще не был женат. И четвертый сын, Роман, еще не вступил в брак. Этот Роман позднее убит был Войшелком, шурином брата своего, Шварна. А в свой приезд в Галич Андрею не довелось видеть Романа. Послан был отцом Роман в немецкие земли, на погребение торжественное великого императора Швабского, того самого Фридриха II Гогенштауфена. И за пиршественным столом поминал Даниил Романович государя Фридриха великим правителем. Андрей же вспомнил отца и его намерения относительно женитьбы Андрея и еще острее почувствовал странное возбуждение и растерянность…

И это состояние возбуждения и растерянности долго не покидало Андрея и в другой день. Поздно завершился пир. И спал Андрей глухо как-то, без сновидений. Утреннее богослужение пропустил и был от этого в недовольстве. Раздернул пелену, скрывавшую образ в спальном покое против постели. То была икона Божьей Матери. Андрей стал на молитву. Но успокоиться не мог. От этого хмурился. Кушал с неохотой. Петр служил ему в участливом молчании и, казалось, понимал и сочувствовал. Пришел посланный от князя. Даниил Романович приглашал гостя пожаловать в малые свои покой. То были особенные покои, назначенные для бесед с людьми особо доверенными или важными и нужными особо. Вчера Андрей поднес князю свои дары — сокола из материнских земель и крест отцовский. Князь тепло ответствовал, что принимает Андреевы дары, как отец — подарки любимого сына. И на пиру сказал, что Андреевы дары дорогого стоят и что нынче же начнет отдаривать Андрея. И отдарил Андрея тем самым, так приглянувшимся Андрею перламутровым кубком, оправленным в серебро, и верхним платьем, изготовленным из франкского сукна, именуемого — скарлат.

— Это лишь начало, — рек, — и буду тебя дарить, пока не вручу то, что и для меня дорогого стоит.

И все поняли, о чем речь, — о дочери Даниила, о цели Андреева приезда, уже ведомой всем. И на этот раз Андрей не почувствовал смущения, слова Даниила заставили Андрея ощутить гордость. Но дочери его Андрей покамест не видал, она не была на пиру…

Андрей приказал подать себе скарлатное платье, чтобы увидел Даниил, как милы Андрею подарки его…

В покое Даниила не было приготовлено-поставлено ни вина, ни кушанья. И Андрей понимал — не для угощенья зван — для беседы серьезной. Ясно понимал Андрей и то, что разум должен быть занят острым, трезвым обдумыванием, его разум, сейчас, в эти мгновения. Но тяжелая рассеянность овладела им и будто давила. И чувства все ушли в одно лишь зрение, на зрении сосредоточились. И внезапно, безо всякого смысла, вперял взор в столешницу малого стола, на которой выложена была по камню из малых кусочков пестрой глазури картинка — неведомые разноцветные птицы на изогнутых ветках. Делал над собой усилие, пытался очнуться, но глаза опускал вниз невольно и разглядывал мозаичный пол, выложенный малыми плитками-прямоугольничками с узорами округлыми. Думал, что, быть может, надобно просто головою сильно тряхнуть, чтобы опомниться, но было неловко решаться на такой странный неуместный жест. Взгляд останавливался на сапогах Даниила, сидевшего чуть поодаль, сапоги были из хуса зеленого, сахтияна-сафьяна. С усилием переводил взгляд и видел шелковую, тканную золотом, узорную материю Даниилова кожуха, греческого оловира был кожух…

Наконец не выдержал, тряхнул головой. Увидел Даниила— сильные, чуть ссутуленные плечи, выдалась вперед крупная голова — коричные с проседью волосы взлохмаченные, вздыбленные немного, и глаза блескучие ушли в эти крупные складки посмуглевшего лица, вдались… Но губы мясистые вдруг сложились — растянулись и надулись — в улыбке дружески-насмешливой. Голова кивком качнулась к Андрею. И глаза — все лицо— рассмеялось по-доброму — в бороду разлохмаченную, в большие усы… будто хотел князь посмешить Андрея, как малого еще мальчика, и тем самым приободрить…

Андрей очнулся совершенно. Глаза его, небесные, солнечные, посмотрели осмысленно и серьезно, и он уже не отводил взгляда от собеседника. И заговорил Андрей…

…Сколько раз Андрей про себя проговаривал все эти свои слова, связывал их как можно лучше, в уме улаживал речи свои. И теперь, когда совсем опомнился и волнение отпустило его, заговорил связно, ладно, легко… Однако не так скоро мог высказать все осмысленное, многое обмыслить успел… И неприметно подошло время обеденной трапезы. Подали кушанье, сюда, в покой особенный. Следом за принесшими блюда слугами явился неожиданно дворский Андрей. И Андрей искренне обрадовался любезному своему сопроводителю. Но понял, что явился тот не случайно, а по уговору с князем; и понял Андрей, что появление дворского — для него знак, сигнал прекратить покамест свои речи и ждать первого ответа, отговора княжеского…

Обедали втроем, обильно и с веселым разговором. Андрей вспоминал свое путешествие с дворским по стране Даниила, шутили, смеялись. Андрей спросил, приедут ли Константин и Маргарита, увидится ли он со своими новыми друзьями до отъезда своего. Дворский не ответил, но открыто посмотрел на Даниила Романовича, и тот ответил за него:

— Полагаю, князь Андрей со своими друзьями увидится и добрая дружба их еще укрепится… — Не к Андрею обращался, но к ближнему своему дворскому.

И почему-то на дворского эти простые слова оказали странное действие, он будто ожидал их, и все равно смутился и пытался скрыть тревогу…

И Даниил и Андрей заметили это. Дружески и тепло, но твердо заговорил князь. И Андрей понял, что в виду имеется некое решение княжеское, и дворский это решение знает, а князю ведомо, что дворского беспокоит это решение. И желал князь ободрить и развлечь своего верного ближнего, но решения своего не менял.

— А вели-ка ты позвать к нам сюда Митуса, — обратился князь к дворскому. — Князь Андрей Митуса не слыхал еще!

Что ж на пиру вчерашнем не было его? — полюбопытствовал дворский.

— Все причуды. Я уж привык сносить причуды его. — Даниил засмеялся всем лицом.

Дворский отстегнул пуговку на мешочке красном суконном, подвешенном к поясу, вынул медную свистульку и свистнул коротко. Вошел один из слуг, и дворский велел позвать Митуса.

Даниил засмеялся, когда говорил об этом Митусе и его причудах; и Андрей подумал, что князь и дворский будут обращаться с этим Митусом как-то шутейно. Но ничего подобного не сделалось, оба приняли серьезный вид, когда встал в дверях очень худой человек, от худобы своей казавшийся высоким. Платье на нем было длинное, простого сукна, однако безрукавка, надетая поверх, крыта была дорогим мехом. Был Митус без шапки, жидкие волосы неровными серыми косицами острились вдоль щек впалых и скул выступивших, и в лице будто лишь и были — эти острые сухие скулы, огромные темные глаза и — клювом — орлиный нос. Под мышкой удерживал Митус гусли небольшие и, войдя, не поклонился. Князь и дворский смотрели на него. Андрею показалось неловко, и чуть отворился. Андрей уже повял, что Митус — певец придворный… И снова тенью метнулась в памяти Огул-Гаймиш, я захотелось, чтобы запел этот Митус, и звуки стройные чтобы пошли на эту тень, и она бы исчезла, исчезла…

Митус без приглашения сел на широкую лавку и спокойно занялся своими гуслями, настраивал, и звучание неровное уже наполняло покой.

— Для князя Андрея какую песню изберешь, Митус? — Даниил повел рукою, указывая на гостя.