— В самом деле? — Его голос прозвучал напряженно. — Мне почему-то так не кажется.
— Вы хотите знать, связалась ли я с Риа. — Она глубоко вздохнула. — Так вот, я этого не сделала.
Его смех на сей раз прозвучал более искренно.
— Я не слишком удивлен. У меня было чувство, что вы не та женщина, которую можно легко заставить что-то сделать.
Это было совсем не то, что он говорил вчера вечером.
— Вы ужинали?
Она открыла глаза и уставилась на него.
— Нет, — сказала она, — еще нет.
— Я тоже. — Он повернул направо. — Что бы вы хотели? Стейк? Морские блюда?
Оливия подняла брови.
— Что означает это предложение?
— Это означает, что мы оба голодны, и прекрасно можем вместе поужинать. — Он взглянул на нее. — Если у вас, — добавил он холодно, — нет более интересных планов на вечер.
— Разумеется, я намеревалась поужинать с парочкой миллионеров. — Она отвернулась и взглянула в окошко. — Я лучше умру от голода, чем буду есть вместе с вами.
У него заходили желваки на скулах.
— Хорошо. Я буду есть, а вы смотреть.
Оливия вздохнула. Она была подавлена, несчастна, а сейчас поняла, что еще и голодна.
— О’кей, — сказала она. — Но угостить меня ужином еще не означает…
— …Ничего, — сказал он. — Я знаю.
Она устало закрыла глаза, вспоминая свой жизненный путь за последние десять лет. Риа была далеко, в закрытом пансионате, и Оливия пребывала в полном одиночестве. Ее бабушка больше занималась хозяйством Боскомов, чем воспитанием Оливии, и стало до боли очевидно, что девочки, с которыми она выросла, были подругами Риа, а не ее.
Затем неожиданно, словно в одну ночь, ее детское тело приобрело женские очертания, и телефон в их квартире начал то и дело звонить. Это звонили мальчики, которые росли вместе с нею и Риа, теперь они домогались свиданий.
Это льстило Оливии, и она была счастлива. Она посещала футбольные матчи, домашние вечеринки, ходила на прогулки и школьные балы. Вместе с Риа они бегали на свидания, когда Риа приезжала летом домой.
Но приглашения одного рода она неизменно отвергала.
— Как насчет кино сегодня вечером, Ливви? — предлагал какой-нибудь мальчик. Не требовалось больших усилий, чтобы понять, что на самом деле это означало: как насчет того, чтобы немного поразвлечься на заднем сиденье моего автомобиля?
Когда она ясно давала понять, что это ей неинтересно, они бывали уязвлены. Что, в самом деле, она о себе воображает? Она ведь не одна из них. Она никто. Они прекрасно знали, какое положение в обществе занимает эта девочка.
Так же вел себя и Эдвард Арчер. Оливия открыла глаза и искоса взглянула на него. Мужчины его типа всегда чертовски уверены в себе, уверены в своих суждениях, вынесенных из опыта общения с другими людьми.
Ничего не изменилось в том мире, к которому принадлежал Эдвард Арчер. Но она изменилась. Она сама построила свою жизнь и заслужила репутацию, которая так внезапно оказалась под столь страшной угрозой.
— День и ночь.
Оливия вздрогнула и очнулась.
— Вы что-то сказали?
— Я сказал, что наших журналистов нахлестывают, как гончих собак, чтобы они охотились за добычей день и ночь…