— Как подскажет тебе твое чувство… автора комедии. Помнишь одну перифразу: «Возьми меня назло и людям и судьбе. Я жизнь свою отдам за этот миг единый»?
Федора обдало ее горячее дыхание. Не помня себя, он крепко стиснул ее в своих объятиях. Татьяна Михайловна, молча, с закрытыми глазами, отыскала своими губами его губы и крепко прижалась к ним.
— Это должно было случиться десять лет тому назад… — прошептала она.
— Мы оба с ума сошли, — глухо сказал Федор.
— Когда? Тогда или теперь?
— Как же будет дальше? — спросил Федор неожиданно для самого себя.
— Все будет зависеть только от тебя, мой друг. Во всяком случае, мужу я, вероятно, скажу сегодня же, что не сдержала данного ему слова. Пускай или убьет меня, или выгонит, или примет такою, какая я есть. Ты, насколько я тебя знаю, вероятно, поступишь так же по отношению к твоей… жене.
Федор задумался, опустив низко голову.
— Самое скверное, — промолвил он, — то, что мы своим минутным порывом сделали несчастными еще двух людей.
— Порывом! Я ждала этого порыва десять лет. Может быть, бессознательно. И ни в чем не раскаиваюсь. Неизбежное! Приму на себя все последствия не как кару, а как отпущенное на мою долю судьбой.
Под окнами послышался шум экипажа. Татьяна Михайловна посмотрела в окно.
— Какой-то возок остановился. Зажги огонь, — там, на лежанке…
В окно постучали легонько кнутовищем.
— Эй! Есть кто дома? — раздался грубый мужской голос.
— Кого вам угодно? — спросила Татьяна Михайловна через открытую форточку.
— Господ этих… Троеполовых ищут. Барышня тут.
— Здесь, здесь!.. — закричала Татьяна Михайловна, выбегая на крыльцо.
Из возка легко выпрыгнула Олсуфьева.
— Таня! Милая! Как я рада! Уж мы искали, искали… И никто не мог указать.
Федор также выбежал на улицу. Елена Павловна повисла у него на шее.
— Танечка, извини! Ведь я его целый год не видала. А он хоть и плохой, а хороший, — и рассмеялась. — Это я у вашей Грипочки научилась такому языку. Да и у вас есть ли где поместить-то меня?
— Найдем, найдем. Пойдем в комнаты. Федор Григорьевич присмотрит за вещами.
— Какие у меня вещи? Я налегке. Там один узелок. Федя, возьми его. А ты, любезный, можешь ехать на постоялый, завтра зайдешь, — обратилась она к ямщику. — К себе домой я не могу явиться по некоторым причинам, так вы уж меня хоть где-нибудь за печкой пристройте, — болтала Олсуфьева, входя в комнаты.
— Какие там печки! У тебя есть супруг, живет он как раз насупротив, помещения у него достаточно.
— Супруг! — засмеялась Елена Павловна. — А, может быть, он уже давно рассупружился со мною? Федор Григорьевич, вы не изменили здесь мне?
Федор от неожиданности вопроса покраснел и не знал, куда девать глаза.
— Э-э!.. — протянула Олсуфьева. — Дело действительно кажется не чисто. Ну-ка, дорогая Танюша, выкладывай мне его шашни. Где? Когда? С кем?
— Елена Павловна, прошу вас прекратить ваши ребячества, мы не вдвоем, — сказал, нахмурившись, Федор.
— Он называет это ребячеством! Каков мальчик! А Танюшу я посторонней не считаю и могу говорить при ней что угодно. — Она сбросила с себя верхнее платье; обняла Таню за талию опустилась с нею на диван, непрерывно целуя ее. — Дай же посмотреть на тебя, какая ты стала. Похорошела, страсть! Ну, как же вы живете здесь, мои милые? Хорошо? А вот мы — не особенно хорошо, но об этом после: долго рассказывать. Так с кем он тут изменяет мне, Танечка? Выкладывай.
Татьяна Михайловна вместо ответа разрыдалась, уткнув лицо в грудь Олсуфьевой.