Федор Волков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Локателли, уже давно подумывавший о бегстве из негостеприимной Москвы и даже о самоубийстве, со всею готовностью пошел на слияние трупп. Волков и Шумский надолго, с головою ушли в хозяйственно-административные дрязги и хлопоты.

Остро стоял вопрос с русскими актерами. Из итальянцев, как и следовало ожидать, не оказалось пригодных для этого дела решительно ни одного человека. На публикацию в «Ведомостях» отозвались также весьма немногие.

С первых же русских спектаклей Волкову и Шумскому, помимо административной работы, пришлось запречься в актерскую лямку.

По вечерам, в редкие свободные часы, все собирались у Троепольских, которые переменили квартиру и проживали теперь неподалеку от Красного пруда. Возле их квартиры находился и театр Локателли. Волков и Шумский поместились через дорогу от Троепольских, в «немецком пансионе».

Татьяна Михайловна почти не изменилась, только слегка похудела, и под глазами усилилась прозрачная синева. Федору ее лицо показалось еще более одухотворенным, чем прежде. Троепольские встретили гостей с исключительной сердечностью и радушием. Достатки супругов были невелики, но, благодаря урокам, они все же не нуждались в необходимом. На следующий вечер после приезда петербургские гости встретились у Троепольских с Херасковым и Фонвизиным. Херасков сразу же очаровал их любезностью обхождения, спокойной изысканностью манер и благородством своих взглядов. Это была полная противоположность неуравновешенному и неистовому Сумарокову.

Херасков уважал всякие мнения, внимательно к ним прислушивался и старался отыскать в них те скрепляющие звенья, которых недоставало в цепи его собственных рассуждений. А к последним он относился всегда строго критически.

В вопросе о театре он держался взглядов облагораживающих, идеальных, неприменимых в существующих условиях, а потому и в полной мере беспочвенных. К русскому репертуару относился очень строго, находя его случайным и пестрым, всецело находящимся в зависимости от разнохарактерных иностранных образцов. Редкую пьесу находил заслуживающей постановки. Считал, что время для настоящего национального русского театра еще не пришло, но что к созданию его неукоснительно следует стремиться.

К пьесам Сумарокова Херасков относился с уважением, однако при этом сожалел, что столь возвышенные и богатые мысли облекаются поэтом в убогую и отжившую форму, парализующую ход и развертывание подчас весьма ценных идей. Из обмена мыслей с Федором Волковым убедился в полном совпадении их взглядов на задачи театра. Нашел петербургского комедианта всесторонне знакомым не только со своим узко-комедиантским делом, но и со всеми областями знания, примыкающими к делу просвещения народного. Пожалел, что столь богатые знания поневоле вынуждены ограничиваться только профессиональными рамками, тогда как им по справедливости следовало бы отвести широкую руководящую и направляющую роль.

Все это продумал про себя. Волкову сказал только с мягкой улыбкой:

— Мое мнение, Федор Григорьевич, — что вы несколько поспешили родиться. И родились не при таких условиях, которые обеспечили бы вам плодотворное развитие ваших талантов на пользу общую. Впрочем, вы еще молоды. Времена меняются быстро. А мне разрешите надеяться на изменение жизненных условий ваших к лучшему.

— Мое дело маленькое, Михаил Матвеевич, — ответил Волков. — Человек я скромный и менее всего честолюбив. Каких-то воображаемых талантов, любезно приписываемых мне вашей милостью, в себе не ощущаю. Доволен вполне тем делом и тем положением, кои определены мне судьбою.

— Ну, об оной материи спорить излишне, поелику это будет делом праздным и бесполезным.

Совсем еще юный, жизнерадостный и немного медлительный Фонвизин, круглолицый и краснощекий, на все смотревший с улыбкой и ко всему относившийся со скрытой усмешкой, заметил:

— Театр наш пошел не по тому пути, это ясно. Но так же ясно и то, что этот путь был единственным. Значит, хошь не хошь, а ползешь, хоть на карачках, как Сумароков, за разными там Корнелями да Расинами. Те, от кого зависит прокладка путей, проложили оный единственный путь для ради собственной надобности. Мы пошли за ними и смекнули, что путь этот совсем не для нас. А раз смекнули, — дело в шляпе. Не возвращаясь вспять, прокладывай себе другой путь сторонкой, отбивайся от вожаков, с коими нам не по дороге. У нас должна быть своя тропка, — хоть извилистая, да наша собственная. Еще посмотрим, за кем последуют идущие позади, за ними или за нами.

— Браво, Денис! — закричал Херасков. — Дуй в сторону! Вали первым!

Однако подобные теоретические рассуждения пока не могли помочь практической работе Волкова и Шумского по созданию хоть какого-нибудь театра из ничего, без всяких средств.

Актрис в наличности было только две: Троепольская и Авдотья Михайлова да несколько барышень — любительниц из общества, которые, если им нравилось — играли, если не нравилось — просили обойтись без них. С актерами дело обстояло лучше. Кроме Троепольского, коренника труппы, было несколько молодых актеров из студентов университета: Кожевников, Бахтурин, Иван Соколов, Ванцлов, Денис Фонвизин. Все они учились в университете или состояли при университете, где велся класс практической декламации. Но все же они не были заправскими актерами, хотя и не прочь были посвятить себя театру. В поощрение их усердия и в видах оттенения их роли пионеров в деле театра, Херасков исхлопотал для них почетную привилегию — право носить шпагу, чего пока не имели еще актеры петербургской придворной труппы. С величайшим трудом, но все же русские спектакли в театре Локателли были налажены.

Волков и Шумский покинули Петербург после полного разгрома партии великой княгини.

Понятно, что в вечерних беседах у Троепольских положению дел при дворе отводилось далеко не последнее место. Федор Волков как-то откровенно высказал мысль, что, по его мнению, надежды на развитие искусств и просвещения в России могут быть связаны пока только с личностью великой княгини. С этим все охотно и искренно согласились.

— Вот тебе, Денис, и новая тропка, — полушутя как-то бросил Херасков Фонвизину.

— Что ж, тропка, как вижу, удобная, коли не зарастет после кустарником непролазным, — ответил Фонвизин. — Гадость в том, что указатель-то опять ненадежный. Опять иноземного изготовления.

— Так по нашим-то указателям разве коров гонять на водопой, да и то в болоте очутиться рискуешь, — засмеялся Херасков.

— А пожалуй, что и так, — согласился Денис.

— Не совсем так, — сказал Волков. — По-моему, кто радеет о благе народном, тот и свой, российский. Сие может показаться странным, но совестию своею ручаюсь, что из всех русских и немцев при дворе известная вам особа наименее других немка. Руководствуясь своим положением и острым умом, она имела мужество порвать начисто со своими родовыми привязанностями. Я, конечно, ни на минуту не считаю сию новоявленную влюбленность в Россию проистекающею токмо от чувств сердечных. Особа сия, как и каждый в ее положении, действует первейше в интересах собственных. Но она умело сочетает личные интересы с потребностями общими, без чего, как умный человек, не может видеть для себя надежной опоры. Эту черту знают в ней многие, и многие готовы ей помочь, — за неимением лучшего, добавляю.

— Вы ясно и убедительно рисуете картину, — заметил Херасков. — Но, как мне представляется, шансов у этой особы недостаточно.

Волков улыбнулся.

— В нашем веке мало считаются с количеством шансов. Они возвышаются до решающего предела двумя ротами гвардейцев употребленных во-время и кстати. Возьмите на себя труд немного порыться в вашей памяти.

— Моя память считает сей довод кардинальнейшим, — с комической серьезностью сказал Фонвизин. Все рассмеялись.

Волков и Троепольская играли роли влюбленных в итальянской драме «Сердечный магнит». Пьеса была фальшивая, положения неестественные, но Федор ничего этого не замечал и всю пьесу, изобиловавшую любовными сценами, провел в каком-то чаду. Троепольской пьеса не нравилась, но она увлечена была искренностью Федора и как-то помимо своей воли с первых же сцен отказалась от авторского толкования и начала играть самое себя.

Они оба горели самыми искренними, неподдельными чувствами, плакали настоящими слезами, впадали в подлинный гнев и негодование по адресу лиц, препятствовавших им, по воле автора, слиться навеки в их чувстве.