Килрой. «Табу»?
Эсмеральда. Нет.
Килрой. Сдаюсь.
Эсмеральда. Это же «Noche en Acapulco»[74] Мне туда до смерти хочется. Взял бы меня туда. (Он садится.) В чем дело?
К и л р о й. Цыганской дочке тут же и напомнят, что ей можно, а чего нельзя. Когда все уже будет на мази.
Эсмеральда. Не слишком же ты любезен. Мне ведь золота-то не надо. Некоторые, между прочим, мечтают о серебристых лисицах, а я — только об Акапулько.
К и л р о й. Хочешь к «Тодду»?
Эсмеральда. О нет, хочу в «Мирадор». Чтобы смотреть на ныряльщиков в Кебрада!
К и л р о й. Послушай, детка: мечтать можно даже о Голливуде или о каком-нибудь сверхшикарном кабаке!
Эсмеральда. Издеваешься?
К и л р о й. Ни фига. Просто смотрю на вещи реально. У всех у вас, цыганских дочек, каменные сердца — я баки не заливаю! Но все равно, за день до смерти человек все-таки просит: «Пожалуйста, позволь мне поднять твою вуаль!» — а мусорщики в это время уже за дверью! И вот он ненадолго почувствовал тепло, а значит, он жил. Жил! Это всего лишь слово из трех букв, вроде тех, что пишут на заборах мальчишки-прогульщики. Ну, так какой же смысл жаловаться? Ведь ваши цыганские уши слышат лишь то, что желают. Звон монет, например. Ну, так и быть, детка, — едем в Акапулько!
Эсмеральда. Вдвоем?
К и л р о й. Поняла, что я затеял? (Публике.) Разве я вам не сказал? (Эсмеральде.) Да! И завтра утром!
Эсмеральда. О, я прямо балдею от радости! А сердечко — тук-тук-тук!
Килрой. А мое большое сердце — бум-бум-бум! Так я поднимаю вуаль?
Эсмеральда. Только нежненько.
Килрой. Даяв жизни мухи не обидел. (Трогает уголок ее прозрачного покрывала.) Пока не садилась на варенье.
Эсмеральда. Ох!
К и л р о й. Что?
Эсмеральда. Охххх!
К и л р о й. Что такое? В чем дело?
Эсмеральда. Ты не нежный!
К и л р о й. Как раз нежный.
Эсмеральда. Как раз не нежный.
К и л р о й. Если не нежный, то какой?
Эсмеральда. Грубый!
К и л р о й. Как раз не грубый.
Эсмеральда. Да, именно грубый. А должен быть нежным, потому что ты первый!
К и л р о й. Неправда!
Эсмеральда. Правда!
[74] «Ночь в Акапулько» (исп.)