Корнелия. Да прямо перед вашим носом.
Грейс. Это вы о цветке?
Корнелия. Да, о вашей розе.
Грейс. Розу? Конечно, заметила. Тут же, как вошла.
Корнелия. И никак не отреагировали?
Г р е й с. Я собиралась, но вы были так увлечены этим собранием.
Корнелия. Ничего подобного!
Грейс. Кого мне благодарить за эту прелестную розу? Мою любимую хозяйку?
Корнелия. А когда пойдете в библиотеку за почтой, найдете на своем столике еще четырнадцать.
Грейс. Еще четырнадцать роз?
Корнелия. А всего пятнадцать!
Грейс. Как здорово! Но почему пятнадцать?
Корнелия. Милочка, сколько лет вы здесь живете? Сколько лет вы превращали этот дом в розарий?
Грейс. Как же прекрасно вы все устроили! Ну, конечно: я была вашим секретарем пятнадцать лет!
Корнелия. Пятнадцать лет, друг мой! За каждый год — по розе; по розе — за каждый год!
Грейс. Как же приятно видеть такое по случаю…
Корнелия. Сначала я хотела жемчуг, но потом решила — нет, розы. Но, может, надо было подарить вам что-то из золота? Но, ха-ха, говорят, молчание — золото.
Г р е й с. О, господи, эта глупая машина играет одну и ту же пластинку второй раз.
Корнелия. Пусть, пусть играет, мне нравится.
Грейс. Но только позвольте…
Корнелия. Сидите! Пятнадцать лет назад, в это самое утро, шестого ноября, в доме номер семь на Эджуотер-драйв впервые появилась чрезвычайно приятная, нежная, тихая, такая скромная, спокойная маленькая вдовушка. Стояла осень. Я подгребала опавшие листья к розовым кустам — защитить их от морозов. И вдруг — по гравию шаги, легкие, быстрые, изящные, словно сама весна пришла среди осени! Я взглянула — и в самом деле — весна! Эта маленькая хрупкая женщина вся светилась, словно была из белого прозрачного шелка для солнечного зонтика! (Грейс издает короткий смешок. Корнелию это шокирует. Резко.) Что смешного? Что вы смеетесь?
Грейс. Похоже — ха-ха — похоже на… первый абзац из рассказа в женском журнале.
Корнелия. Какая колкость!
Г р е й с. Я не то хотела сказать, я…
Корнелия. Выразились достаточно ясно.
Грейс. Но Корнелия, вы же знаете: меня всегда смущают сантименты, ведь правда?
Корнелия. Да. Смущают, потому что вы боитесь, когда раскрывается чувство.
Грейс. Все наши зт*е*омые — правда они вас как следует и не знают — были бы лоражены: от вас, Корнелии Скотт, степенной и величественной, — и вдруг такая лирика!
Корнелия. Да меня даже вы как следует не знаете, не то что они!
Г р е й с. Но все же признайте, что вам не идут сантименты!