Исчезли все звуки. Как сгинули. Ветер трогает белое одеяние ангела. Крылья сложены на спине.
Он уходит. Прочь из Сэвбюхольма. Он бредет по открытому полю между старым и новым шоссе. В высокой траве.
Я бегу, стараясь его догнать, приближаюсь — и догоняю. Ангел поворачивает ко мне голову, чтобы даровать мне мир. Я впервые вижу его лицо.
У ангела нет лица.
Ни глаз, ни носа, ни губ. Только ровное ничто.
Как невылепленная глина.
В глине — дыра, рот этого существа. Рот открывается, и существо смеется. Это твой смех раздается из уст ангела, Томас, твой визгливый истеричный смех, который ты не мог удержать.
Помнишь учительницу, которая один раз замещала нашу и рассказывала, как она приучила свою дочь не плакать, а смеяться, когда происходит что-то печальное? И только застав свою дочь хохочущей над их насмерть сбитой собакой, она поняли, что где-то ошиблась.
Это твой смех и смех публики. Они перетекают один в другой. Не могу сказать, где чей.
Я стою на сцене, один в свете прожектора. Представление окончено. Моя рубашка мокрая от пота. Волосы липнут к голове. Я отдал все.
Я говорю: я Юха Линдстрём, и я хочу, чтобы вы меня любили!
И вы смеетесь.
Я говорю: обнимите меня и скажите, что я хороший!
И вы смеетесь.
Сэвбюхольм по-прежнему там, где и был, в десяти с лишним километрах от города.
Ничуть не изменившийся, не способный меняться, такой же замкнутый, как и прежде. Он давно уже стер все воспоминания о нас.
Сэвбюхольм не дышит, не шевелится, он отдыхает после еды.
Как будто Сэвбюхольм все время ждет, но не чего-то определенного, а просто ждет. Он выжидает время, но не для того, чтобы как-то его использовать, — он просто пожирает свое время, чтобы стать жирнее, старше, здоровее, — ни для чего другого время ему не нужно.
Сэвбюхольм дородный и процветающий, всем в себе довольный.
Там никто ни в чем не терпит нужды.
В домах люди лежат на животе, уткнувшись лицом в подушку, и кричат.
Их не слышно, поэтому никто никогда не признается, что это правда.
Но это правда.
Они кричат.
Сэвбюхольм — это зловещий дракон, который взял сэвбюхольмцев в рабы и заложники. Они должны поливать лужайки, выравнивать гравий на дорожках, жечь листву и всеми правдами и неправдами держать этого суетного дракона чистым и опрятным, и некому им пожаловаться на свою беду.
Таков вот Сэвбюхольм, он есть там, где он есть. Если бы я спустился в метро, доехал до Технического института и там на станции «Эстра» пересел на Руслагскую ветку, то добрался бы туда за полчаса.
Вернулся бы.
Но я никогда туда не поеду, хоть это так близко. Потому что Сэвбюхольм — это рай. Мне туда нельзя. Сэвбюхольм не прощает предателей.
И плодовые деревья сыто свешивают ветви через забор, трава растет обильно и густо, в кустарнике поют птицы, а рододендрон пока не цветет — он зацветет, только когда хозяин дома уедет в отпуск, но уж тогда он будет цвести не одну неделю, милый мой.
Прости меня.