Пакт, изменивший ход истории: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«— Кто хочет взять слово по докладу товарища Молотова? Но что еще можно сказать? Все происходит так, как это страстно желалось. Только еще радостнее, и еще великолепнее. Можно только встать и аплодировать, и кричать — и радоваться глубочайшей радостью, и выпрямляться от гордости. И утвердить. Стократно с гордостью и счастьем — утвердить…

Не среди грома оружия, не в зареве пожаров движется вперед моя родина. В ореоле славы, в величии мощи, в счастье мира и братства расширяет она свои пределы…

Как это великолепно, как дивно прекрасно, что когда весь мир сотрясается в своих основах, когда гибнут могущества и падают величия, — она растет, крепнет, шагает вперед, сияет всему миру зарей надежды. Она одна! Наша родина — родина трудящихся всего мира»^{100}.

Наглядный пример манипуляции общественным сознанием при тоталитарном режиме. Столь демонстративное пренебрежение мнением своего народа восходило корнями к временам принудительной высылки на «философском пароходе» лучших представителей российской гуманитарной интеллигенции. Идеологическая вертикаль, неизбежная при одной общеобязательной идеологии, окончательно установилась с возвышением Сталина как непререкаемого теоретика партии. Нововведения, к какой бы области жизни они ни относились, чаще всего вызывали отторжение у правящей номенклатурной элиты. Если в нацистской Германии заслужившие признание представители науки и искусства спасались бегством за границу, то в Советском Союзе, лишенные возможности эмигрировать, они затаивались, а неосторожные и смелые подвергались репрессиям. Естественное в творческой среде независимое мышление, тем более в области общественно-политической, преследовалось вплоть до ареста. Это верно и в отношении рядовых граждан, принуждаемых следовать по одному и тому же идеологическому маршруту. Во времена Большого террора «шаг вправо, шаг влево» вел к обвинению: «враг народа».

Курс на самоизоляцию страны, диктовавшийся интересами консервирования условий общественной жизни в СССР, распространялся далеко за пределы информационной области. До минимума были сведены политические, культурные и прочие контакты на международном уровне. Возрастали закрытость и секретность, которые всегда были важнейшими атрибутами советской системы. Лишенные питательной почвы мировой общественной и научной мысли, советские руководители были обречены на узость политической культуры^{101}.

На очередном витке войны, с нападением Германии на СССР 22 июня 1941 г., мировая война, сохраняя антитоталитарную направленность, приобрела дополнительное противоречивое свойство. Два тоталитарных государства, гитлеровская Германия и сталинский Советский Союз, по причине непримиримости их глобальных амбиций, вступили в смертельную схватку. Как и предыдущая, новая мировая война была, прежде всего, битвой сухопутных армий, и протяженный восточноевропейский советско-германский фронт стал основным театром военных действий.

Так, «волей обстоятельств» (формулировка из советского документа, помещенного в 24 томе «Документов внешней политики СССР»^{102}) Советский Союз неожиданно оказался на одной стороне с ненавистными Сталину правящими консервативными кругами Англии, уже почти два года воевавшей с Германией. С вступлением в войну в конце того же года США сформировалась Советско-западная коалиция, воссоздающая Антанту времен Первой мировой войны. Новоявленные союзники пришли в коалицию не сразу и разными путями, а объединило их, по собственным публичным заявлениям, одно — война против «общего врага». Во всяком случае, именно с такой констатации обеими сторонами начиналась коалиция СССР и стран Запада.

Напомним об официальной советской реакции на гитлеровское нападение: о выступлении по радио 22 июня 1941 г. В.М. Молотова, в свое время подписавшего пакт о ненападении между СССР и Германией и не раз в этой связи превозносившего мудрость «сталинской внешней политики». Какое же объяснение было дано в выступлении столь кардинально изменившейся ситуации — за один день самый лучший друг превратился в смертельного врага?

Выступление В.М. Молотова, второго лица государства и правой руки Сталина во внешнеполитических делах, выдавало растерянность в Кремле. Молотов, в составлении текста речи которого принимали участие и другие члены Политбюро^{103}, не нашел ничего лучшего, чем сделать упор на вероломство партнера по отношению к советско-германскому договору о ненападении, противопоставив немецкому «вероломству» политику советского правительства, которое, подчеркивалось в речи, выполняло «со всей добросовестностью все условия этого договора»[15]. Уже несколько месяцев весь мир жил в предчувствии случившегося, а сталинское руководство публично заявило, что оно не только не ожидало нацистского нападения, но и не видело причин для начавшегося конфликта! Лишь нажаловавшись вдоволь на вероломство бывшего партнера, Молотов вспомнил о кровожадности фашистских правителей Германии, «поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы». Вот в таком виде, без упоминания продолжающейся войны Англии против держав Оси (Германии и Италии), невнятно прозвучал мотив антифашистской войны. Призыв подняться на «отечественную войну за Родину, за честь, за свободу» обошелся без его увязывания с борьбой за общедемократические цели^{104}.

То, что в своем выступлении В.М. Молотов даже не упомянул о войне между странами демократического Запада и нацистской Германией, вполне понятно. Ведь вплоть до дня гитлеровского нападения Советский Союз считался невоюющим союзником Германии, которая черпала материальные ресурсы из СССР, подрывая английскую блокаду[16]. Как писал У Черчилль 24 июня 1940 г. И.В. Сталину, «Германия стала Вашим другом почти в тот же момент, когда она стала нашим врагом». Заканчивалось письмо напоминанием о тактике Германии, пытающейся «осуществлять в Европе последовательными этапами методический процесс завоевания и поглощения»^{105}. Однако это и последующие предупреждения рассматривались в Кремле как стремление английских консерваторов столкнуть Советский Союз с Германией. «Без видимых на то оснований», как, видимо, все еще продолжал, с марта 1939 г., считать Сталин^{106}. Иначе бы Молотов не настаивал на верности советского правительства советско-германскому пакту.

Остановимся на еще одном важном пункте речи В.М. Молотова. На его утверждении, что нападение германских войск началось «без объявления войны»^{107}. На самом же деле, как теперь хорошо известно, одновременно с нападением в Берлине МИД Германии вручил советскому полпреду, а в Москве германский посол Ф. Шуленбург — самому В.М. Молотову ноту с объявлением войны, объясняя решение Гитлера сосредоточением советских войск на границе с Германией. Кстати, Молотов в своем выступлении так и не решился на прямое, ясное опровержение этого немецкого обвинения.

С этим связан и другой важный вопрос. Советское заявление о том, что немецкое нападение произошло без объявления войны равносильно признанию, что руководители Советского Союза якобы ничего не знали о подготовке плана «Барбаросса». Но это заведомая неправда. В 25-ую годовщину немецкого нападения министр обороны СССР маршал А.А. Гречко опубликовал статью, в которой говорилось, что советская разведка сумела получить «основные данные решения германского командования» о нападении на Советский Союз уже через 11 дней после подписания Гитлером плана «Барбаросса» 18 декабря 1940 г.^{108}. И.Л. Бунич, чья книга «Гроза» построена на разведывательных данных, пишет, что план «Барбаросса» в течение двух недель после его подписания стал добычей почти всех разведок мира, даже тех, которые были совершенно не заинтересованы в его получении^{109}. В первом издании известных «Воспоминаний и размышлений» маршала Г.К. Жукова, в то время начальника Генерального штаба Красной Армии, также признается, что еще в марте 1941 г. в распоряжении советской разведки находились «сведения исключительной важности», которые, как выяснилось позднее, «последовательно отражали разработку гитлеровским командованием плана «Барбаросса», а в одном из вариантов, по существу, отражена была суть этого плана^{110}. В то же время, по воспоминаниям генерал-лейтенанта Н.Г. Павленко, маршал Жуков уверял его, что он ничего не знал о плане «Барбаросса», что и в глаза не видел донесения разведки. Тогда, продолжает Павленко, «на следующий раз я приехал к Жукову и привез те самые сообщения разведки о плане войны с СССР, на которых черным по белому стояли их: Жукова, Тимошенко, Берии и Абакумова подписи». Жуков, искренне или нет, изобразил крайнее изумление^{111}. Такова истинная цена официальным заявлениям, что гитлеровское нападение было совершенно неожиданным. Одна из лживых сталинских версий, призванных оправдать первоначальные успехи немцев, сумевших за считанные недели разгромить первый эшелон Красной Армии — ее наиболее подготовленные кадровые части.

Соединение военных усилий СССР с усилиями Англии и, несколько позже, с США носило, таким образом, вынужденный характер. Преследуя при этом собственные цели, правители в Кремле рассматривали войну с фашизмом под углом укрепления позиций социализма за счет государств все еще «враждебного капиталистического окружения». В разгар войны, в 1943 г., при обсуждении на Политбюро сценария киноповести А.П. Довженко «Украина в огне» Сталин обвинил кинорежиссера в «непонимании» того, что идущая война «есть также война классовая». Заключением советско-германского пакта, по его словам, «удалось вовремя сорвать намечавшийся военный блок империалистических государств, направленный против СССР»^{112}. Союзников, различавшихся резким несходством государственного устройства, социальных и экономических структур, поневоле объединила общая военно-политическая задача — покончить с все более разрастающейся агрессией нацистской Германии. Противника сильного, успевшего к тому времени закабалить большую часть Европы и мечтавшего об установлении тысячелетнего мирового господства германской расы.

Но быстрый отклик Англии и США на 22 июня 1941 г. с предложением немедленной и всесторонней помощи Советскому Союзу имеет и другие объяснения. Лидеры Запада предвидели такой поворот в мировой войне, верно оценив несовместимость беспредельных целей нацизма и сталинизма. В то же время правящие круги западных стран считали нацизм, в отличие от коммунизма, угрозой ближайшей, непосредственной. Сталинский Советский Союз, несмотря на Большой террор и военную экспансию 1939–1940 гг. против малых сопредельных с запада стран — от Финляндии до Румынии, представлялся им меньшим из зол. А памятуя вклад России в Первую мировую войну (до прихода к власти большевиков в октябре 1917 г.), они считали СССР более чем полезным военным союзником. Во всем остальном участники Советско-западной коалиции были также далеки Друг от друга, как и до начала мировой войны.

Официальные западные заявления о поддержке Советского Союза, сперва английское, затем американское, говорят сами за себя.

Выступая вечером 22 июня 1941 г. по радио, премьер-министр Великобритании У. Черчилль был откровенен: «Никто не был в течение последних 25 лет более упорным противником коммунизма, чем я. И я не возьму назад ни одного из сказанных мною слов». И продолжил: «Но сейчас все это отступает на второй план перед лицом разворачивающихся событий. Опасность, угрожающая России, — это опасность, угрожающая нам и Соединенным Штатам, точно так же, как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и свой дом, — это дело свободных людей и свободных народов во всех частях земного шара»^{113}.

Заявление Государственного департамента США, выпущенное на следующий день, как и речь У Черчилля, начиналось с осуждения «принципов и доктрин коммунистической диктатуры», которые объявлялись столь же чуждыми и нетерпимыми, «как и принципы и доктрины нацистской диктатуры». «Однако, — подчеркивалось в заявлении, — перед американским народом стоит непосредственный вопрос: можно ли успешно противостоять и расстроить план завоевания мира, безжалостного и грубого порабощения всех народов и конечного уничтожения остающихся свободных демократий, план, который теперь Гитлер отчаянно пытается осуществить… Поэтому, по мнению нашего правительства, всякая защита от гитлеризма, всякое объединение противостоящих гитлеризму сил, каково бы ни было их происхождение, приблизят конечное свержение нынешних германских лидеров и тем самым будут служить на пользу нашей собственной обороне и безопасности». Заявление заканчивалась фразой, собственноручно вписанной президентом Ф. Рузвельтом: «Гитлеровские армии представляют сегодня главную опасность для Америки»{114}.

Немедленный отклик правительств Англии и США на советско-германскую войну с выражением полной поддержки Советского Союза отнюдь не был спонтанным. Из опубликованных официальных документов стало известно, например, что еще за неделю до гитлеровского нападения между У. Черчиллем и Ф. Рузвельтом состоялся обмен мнениями о возможности возникновения войны между Германией и СССР. А в составлении речи Черчилля, с которой он выступил, как только получил известие о начале войны, наряду с английским послом в СССР С. Криппсом принял участие американский посол в Англии Д.Г. Вайнант^{115}.

«Союзники поневоле» (на эту тему существует большая литература), естественно, не доверяли друг другу. Для советских руководителей страны демократического Запада, несмотря ни на что, оставались все теми же «империалистами». В.М. Молотов, подчеркивая, что он «не сомневался» в том, что западные союзники не выполнят обещания открыть «второй фронт» (который существовал изначально в виде воюющей Англии, хотя и без сухопутного фронта на европейском континенте), добавляет: «а тем более, Сталин никакого доверия к ним не имел»^{116}. В «Беседах со Сталиным» М. Джилас приводит откровения Сталина о его взаимоотношениях с западными союзниками, высказанные в ночь накануне высадки англо-американских войск в Нормандии (на севере Франции) летом 1944 г.:

«А вы, может быть, думаете, что мы, если мы союзники англичан, забыли, кто они и кто Черчилль? У них нет большей радости, чем нагадить своим союзникам, — в первой мировой войне они постоянно подводили и русских, и французов. А Черчилль? Черчилль, он такой, что, если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет. Да, копейку из кармана! Ей-богу, копейку из кармана! А Рузвельт? Рузвельт не такой — он засовывает руку только за кусками покрупнее. А Черчилль? Черчилль — и за копейкой»^{117}.

Для советских руководителей Вторая мировая война так и не стала войной, в равной мере затрагивавшей всех участников Советско-западной коалиции. Отсюда рано проявившееся стремление вычленить из контекста мировой войны 1939–1945 гг. ее восточный, советско-германский фронт, с приданием войне со стороны СССР особого статуса — Великой Отечественной войны советского народа 1941–1945 гг. Отсюда и обвинение бывших западных союзников в годы Холодной войны в том, что они пытались руками гитлеровцев — «ударным кулаком империализма» — расправиться со страной социализма. Отсюда и наше определение Советско-западной коалиции как антигитлеровской, а не антифашистской или антитоталитарной, что следовало бы из характеристики мировой войны как освободительной. Все это делалось для того, чтобы, с одной стороны, ограничить цели участия СССР в коалиции с Западом войной против гитлеровской Германии, а с другой — избежать противопоставления западных демократических стран и нацистской Германии как социально-политических антиподов. Просто капиталисты разных стран не поделили мир между собой, а нам, Советскому Союзу, пришлось вмешаться, чтобы потеснить и тех, и других. Усилиями коммунистических правителей, начиная со Сталина, удалось навязать угодное им одностороннее, ограниченное восприятие народами СССР Второй мировой войны.

Заявления западных лидеров в поддержку СССР, озвученные сразу после 22 июня 1941 г., с их подчеркнутыми оговорками о неприятии ими идеологии как нацизма, так и коммунизма, не могли не вызвать в Кремле, мягко говоря, смущения. Об этом можно судить по записи беседы В.М. Молотова, возглавлявшего по совместительству НКИД СССР, с английским послом С. Криппсом. Принимая через несколько дней посла, советский руководитель старался заручиться поддержкой стран Запада. «Базой взаимной помощи» назвал Молотов «наличие общего врага». В ходе беседы он неоднократно оперировал словами: «обе страны имеют одного и того же врага», «обе стороны имеют одного врага». Правда, Молотов говорил и о необходимости «обусловить взаимную помощь каким-то соглашением на определенной политической базе». Но английский посол считал, что «в настоящее время ощущается большая необходимость в военном и экономическом сотрудничестве, нежели в политическом». Хотя он согласился с Молотовым, что «общий враг является недостаточной базой для сотрудничества политического»^{118}. Документ любопытен тем, что западным демократиям, за неимением лучшего, предлагалось руководствоваться принципом «враг моего врага — мой друг». Могли ли отношения, определяемые таким образом, стать прочными и долговременными?

Термин «общий враг» пришел на смену определениям того времени, когда будущие союзники оперировали различными понятиями, говоря о своем отношении к мировой войне. Того времени, когда Англия воевала за «уничтожение гитлеризма», а Сталин считал такую войну «преступной глупостью». Неудивительно, что первоначальные соглашения между участниками создаваемой Советско-западной коалиции были достаточны скупы на определение их общих целей. Так, советско-английское соглашение от 12 июля 1941 г. называлось «Соглашение о совместных действиях правительства Союза ССР и правительства его величества в Соединенном королевстве в войне против Германии»^{119},[17] а соответствующее соглашение между правительствами СССР и США от 11 июня 1942 г. констатировало, что «они заняты общим делом»^{120}. Тем не менее, формула «общий враг», при всей ее ограниченности, означала готовность новых союзников помогать друг другу, что имело ключевое значение, руша надежды Гитлера на разлад между противниками Германии.

Сталинский Советский Союз, далеко не сразу оказавшийся на стороне демократических стран, разделял, так или иначе, со странами Запада общую военную задачу коалиции, преследуя в то же время свои, антикапиталистические цели. В этих условиях провозглашение задач новообразованной коалиции с прицелом на послевоенное переустройство приобрело особую актуальность.

Демократический Запад, не питая иллюзий насчет долгосрочных антикапиталистических советских планов, тем не менее проявил гораздо большую заинтересованность в сближении с СССР, чем наоборот. Известно, что инициатива советско-западных переговоров с целью остановить Гитлера, которые шли весной-летом 1939 г., исходила от западных стран. Даже после неожиданного заключения советско-германского пакта западные лидеры или заявляли, что, несмотря ни на что, Советский Союз связан общностью интересов с их странами (У Черчилль в Англии), или выражали серьезные сомнения в долговечности союза между нацистской и советской тоталитарными системами (Ф. Рузвельт и К. Хэлл в США). Но из-за пакта с Германией сотрудничество с Западом было не только отсрочено почти на два года, но всю мировую войну отягощалось грузом фактического противостояния Советского Союза с Англией и Францией в самое тяжелое для этих стран время.

Различия в ценностных ориентациях стран Советско-западной коалиции сказались на формулировании ими целей войны. Страны Запада сделали это в Атлантической хартии, подписанной от имени правительств США и Великобритании Ф. Рузвельтом и У. Черчиллем и датированной 14 августа 1941 г. Опубликование хартии, требовавшей «окончательного уничтожения нацистской тирании», означало фактическое объявление войны Германии со стороны США, давно ставших «невоюющим союзником» Англии.

Хартия декларировала отказ от территориальных приобретений и непризнание насильственного захвата чужих территорий, уважение прав народов на самоопределение, равенство в торговле и доступе к мировым сырьевым источникам (с оговоркой о соблюдении существующих англо-американских обязательств), построение послевоенного мира на основе отказа от применения силы, экономического сотрудничества, всеобщей безопасности, свободы морей и разоружения^{121}.

Современники высоко оценивали провозглашенные хартией принципы как отвечающие духу времени. Посол СССР в США в 1933–1938 гг. А.А. Трояновский писал, что в хартии «даны основные вехи демократического мира, к которому стремятся все народы, объединяющиеся против средневекового варварства, насаждаемого Гитлером и его подручными»^{122}. Известный либеральный деятель, член Верховного суда США ф. Франкфуртер поздравил Ф. Рузвельта с принятием документа, который «придал смысл конфликту между цивилизацией и надменным, грубым вызовом…»^{123}.

Если в период советско-германского партнерства сталинское руководство высмеивало лозунг «уничтожения гитлеризма», под которым Англия и Франция вступили в мировую войну, то теперь пришлось объявить о своем согласии с Атлантической хартией с ее положением об «окончательном уничтожении нацистской тирании». А по окончании войны с ее неисчислимыми жертвами Советский Союз участвовал в Нюрнбергском судебном процессе над нацизмом.

Присоединяясь к хартии, советское правительство согласие с ее «основными принципами… имеющими столь большое значение в современной международной обстановке», поставило в связь с необходимостью, как оно считало, «сообразоваться с обстоятельствами, нуждами и историческими особенностями той или иной страны…», оставив таким образом за собой возможность отстаивать прежде всего свои цели в войне, несмотря на заверение, что «последовательное осуществление» принципов хартии «обеспечит им самую энергичную поддержку со стороны Советского правительства и народов Советского Союза»^{124}. Советские люди внесли самый большой вклад в победу над фашизмом, но воспользоваться в полной мере плодами победы им было не суждено.

[15] По одной из версий, В.М. Молотов, получив от германского посла Ф. Шуленбурга ноту об объявлении войны, обиженно спросил: «Чем мы это заслужили?». Похоже на правду, учитывая слова Молотова из его речи по радио в тот же день, что советское правительство выполняло условия пакта с Германией «со всей добросовестностью» и его же обвинения партнера по пак-ту в вероломстве.

[16] Кстати, заатлантические Соединенные Штаты тоже считались «невоюющим союзником», но Англии.

[17] Единственное, что удалось Сталину и Молотову, которые вместе с английским послом С. Криппсом вырабатывали текст англо-советского соглашения, это — заменить предложенную У. Черчиллем «согласованную декларацию» на просто «соглашение» // Там же. С. 129–132.