Пакт, изменивший ход истории: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

а) советско-германский пакт о ненападении 1939 года и вопросы, имеющие к нему отношение (торговый договор, установление границ, переговоры и т.д.);

б) посещение Риббентропом Москвы и переговоры в ноябре 1940 г. в Берлине;

в) Балканский вопрос;

г) советско-польские отношения.

3. Советские прибалтийские республики»^{8}.

А это как раз те вопросы, которые с неизбежностью встают перед всеми, кто занимается пактом — его предпосылками, сущностью, последствиями.

С заключением советско-германского пакта завеса тайны вокруг него все более сгущалась. Десятилетиями кремлевские руководители скрывали не только факт подписания вместе с пактом секретного протокола, обнажавшего подлинные намерения его участников. Не менее последовательно и упорно скрывали они и то, какими путями стороны шли к взаимному согласию. В очевидной попытке избежать постановки таких вопросов, как заинтересованность в пакте сталинского Советского Союза, преследуемые им при этом классово-имперские цели.

Мне уже приходилось писать про внезапное прекращение в 1977 г. на 21-м томе издания известной серии «Документы внешней политики СССР», позднее (уже в постсоветское время) признанное как «необоснованно» приостановленное решением «тогдашнего советского руководства»^{9}. Обращаю внимание читателя на два обстоятельства. Во-первых, на то, что документальная серия была приостановлена на 1938 годе — последнем, предшествовавшем началу Второй мировой войны. Во-вторых, на то, что решение об этом принималось на уровне «тогдашнего советского руководства». С существенным добавлением: «Продолжение публикации стало возможным только в настоящее время»^{10}. Стало возможным только в новой России.

Других публичных разъяснений, к сожалению, не последовало.

Но предположить, почему издание серии было прекращено именно на 1938 годе и именно решением высшего советского руководства, думается, можно. Предположение это связано с тем, что следующий, 22-й том серии должен был включать текст пакта о ненападении между нацистской Германией и сталинским Советским Союзом, заключенного 23 августа 1939 года. Не публиковать текст пакта нельзя было хотя бы потому, что еще в самом начале серии было провозглашено за правило публиковать, наряду с архивными материалами, «важнейшие документы» советской внешней политики, пусть даже ранее известные[3].

Об изначальной установке инициаторов серии на ее политико-пропагандистское назначение я могу судить по опыту своего участия в подготовке нескольких томов «Документов внешней политики СССР» (с третьего по одиннадцатый). Будучи прикомандированным, в числе других сотрудников Академии наук СССР, в помощь Редакционному аппарату Комиссии по изданию дипломатических документов при МИД СССР, я в основном занимался составлением «примечаний — комментариев» к публикуемым документам.

Эта работа состояла в поисках дополнительных материалов (не только архивных), на основе которых и готовились примечания. В конфронтационных условиях Холодной войны приходилось комментировать многие факты и явления международных отношений в политико-идеологическом плане, оспаривая иные, чем наши советские, трактовки и оценки, нашедшие отражение в документах. Своеобразный симбиоз научных примечаний с откровенно идеологическими, конъюнктурными комментариями.

Значение документальной серии для исследователей истории советской внешней политики бесспорно, поскольку, при всей ограниченности серии, она все же несколько расширила документальную базу исследований. Но цели публикации, повторюсь, были скорее политическими, нежели научными. Выход каждого тома расценивался как еще один политико-пропагандистский успех, как удачный ход в идеологической борьбе с капиталистическим противником. Задача снабдить исследователей новыми архивными документами ради действительно правдивого освещения истории внешней политики СССР определенно была не на первом плане.

Один-два примера в подтверждение сказанного. Формально архивные документы отбирались по критерию значимости, но таким образом, чтобы избежать публикации политически невыгодных для Советского Союза материалов. Плюсом можно считать лишь то, что тем самым сводились к минимуму изъятия, сокращения и прочие вмешательства в тексты (чего старались избегать). Но никак нельзя сказать, что в томах серии опубликованы действительно важнейшие дипломатические документы из архива МИД СССР, что они действительно воссоздают более или менее полную картину советской внешней политики. Это затруднительно и по той простой причине, что на каждый календарный год отводился один-единственный том. Кроме того, желая охватить отношения со всеми государствами, с которыми СССР поддерживал дипломатические отношения — а таких государств было около тридцати, — в тома включались и малозначительные документы: лишь бы показать множественность внешнеполитических связей Советского Союза. В итоге в каждом томе серии архивные документы составляли около или чуть больше половины его содержания.

Тома вели работники МИДа в ранге посла и посланника. Атмосфера была творческой, но работа шла строго в рамках «большевистской бдительности». Как-то мы, прикомандированные из Академии наук, собрались с утра в комнате у послов в ожидании поручений. Сбились на разговоры на общеполитические темы. Врезалось в память, как дослужившийся до ранга посланника участник гражданской войны, указав на молодого, аккуратно одетого — в костюме, при галстуке -кандидата наук, сказавшего что-то не понравившееся ему, заявил: «Таких мы к стенке ставили». Да, таковы были методы советской власти — диктатуры пролетариата, пришедшей на смену царизму.

Итак, еще раз: почему именно на 1938 годе оказалась прерванной публикация серии «Документы внешней политики СССР»?

Вот какими соображениями по поводу решения высшего советского руководства приостановить продолжение серии делился со мной В.М. Холодковский, с которым мы подружились на почве общего интереса к предыстории Второй мировой войны.

Личность замечательная во многих отношениях, В.М. Холодковский, выпускник Академии общественных наук при ЦК КПСС, начинал как специалист по истории советско-финских отношений. Тематика его трудов затрагивала различные аспекты истории советской внешней политики — от Ленина до Сталина. Исследовательская скрупулезность сочеталась в Викторе Михайловиче с опорой на документальные источники на различных языках, и не только европейских. Его научная любознательность не знала границ, распространяясь на многие вопросы всеобщей истории, особенно проблемные и спорные. Так, он написал статью о пожаре в Москве 1812 года после вступления в нее Наполеона, обнаружив явное несоответствие одной из версий причин пожара с данными первоисточника на французском языке. Статью долго держали в редакции журнала «Вопросы истории» и она вышла в свет лишь тогда, когда в связи с приездом в СССР генерала де Голля в 1966 г. решено было откликнуться на это событие[4].

Показательно, что тексты В.М. Холодковского проходили через цензуру выхолощенными. А в начале 1980-х годов он вынужден был оставить работу в Институте всеобщей истории Академии наук СССР из-за гонений по партийной и административной линиям, которым он подвергся после заявления на международной конференции о персональной ответственности Сталина и Молотова за советско-финскую «зимнюю войну» 1939–1940 годов.

С точки зрения советских руководителей, рассуждал Виктор Михайлович, приостановка публикации на 1938 годе — единственно приемлемое решение. Их глубокий интерес в том, чтобы постараться вообще забыть о советско-германском пакте 1939 г., один факт повторной публикации которого неизбежно повлечет за собой массу крайне нежелательных для Кремля вопросов. Возобновятся дискуссии о роли пакта в развязывании Второй мировой войны, об обстоятельствах «сталинского натиска на Запад» в 1939–1940 годах, о масштабах военно-политического сотрудничества с нацистской Германией после заключения пакта. Не говоря уже о том, что неизбежно будет поднят вопрос о секретном дополнительном протоколе к пакту, существование которого упорно отрицалось советской стороной. Так в повестке дня международной политики вновь окажутся многие политико-дипломатические и территориальные проблемы в Европе, оставшиеся со времени Второй мировой войны и разделявшие капиталистический Запад и социалистический Восток. Проблемы, решение которых потребовало бы определенного пересмотра итогов войны, зафиксированных в Ялте и Потсдаме. Что целиком подтвердилось в дальнейшем, приведя в 1989–1991 гг. к крушению советской коммунистической империи и самой общественно-политической системы в СССР.

О мотивах, по которым было прекращено на 1938 годе издание серии «Документы внешней политики СССР», можно судить также по поведению последнего Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева, публично отрицавшего существование в советских архивах секретного протокола, хотя он был ознакомлен с оригиналом протокола заведующим Общим отделом ЦК КПСС В.И. Болдиным. (Как говорил один из моих коллег: «Общий отдел — самый главный отдел ЦК».) Видел он и подписанную И. Риббентропом и Сталиным карту, по которой была проведена линия разграничения советско-германской границы после раздела Польши. По воспоминаниям Болдина, изучив документы, Горбачев приказал: «Убери подальше!». Когда он узнал, что секретные протоколы не уничтожены, воскликнул: «Ты понимаешь, что представляют сейчас эти документы?!»^{11}.

Официально объявленная международно-правовая преемственность между Россией советской и постсоветской много шире, охватывая различные сферы общественно-политической жизни страны. Включая историю и — что особенно примечательно — предысторию Второй мировой войны. При изучении которой сразу сталкиваешься с тем, что, как ни странно, все еще сохраняют силу грифы «Секретно» и «Совершенно] секретно», проставленные на партийно-государственных материалах советского времени, когда на многое вводился запрет.

Практически недоступны для рядового исследователя материалы Президентского (бывшего Кремлевского) архива. В том числе, по-видимому, большая часть знаменитой «особой папки» — документов с грифом наивысшей секретности, которым помечены более 60 тысяч таких папок^{12}. По данным составителей сборника документов «Сталинское Политбюро в 30-е годы», остается в закрытом «ведомственном» Президентском архиве и весь комплекс особых протоколов Политбюро ЦК КПСС^{13}. Бывший пресс-секретарь Президента Российской Федерации С.В. Ястржембский свидетельствовал: «Архив президента располагает многими еще не известными общественности материалами»^{14}.[5]

Важное свидетельство, учитывая, что остаются засекреченными не предназначенные для публикации партийные документы КПСС, тем более — имеющие отношение к внешней политике. Рассмотрение «вопроса НКИД» на заседаниях Политбюро ЦК, судя по его протоколам, неизменно сопровождалось припиской: «особая папка». В одной из таких папок в конце концов — через полвека! — и был обнаружен оригинал секретного дополнительного протокола к советско-германскому пакту 1939 г. на русском языке.

Но и сегодня о переговорах в Кремле в августе-сентябре 1939 г. с участием И.В. Сталина, В.М. Молотова и министра иностранных дел нацистской Германии И. Риббентропа, предшествовавших заключению двух советско-германских договоров, приходится судить по записям немецкой стороны. Другая сторона, по советской традиции, продолжает уверять, что записи ее переговоров то ли не велись вообще, то ли не сохранились. В то же время, например, опубликован советский документ о том, что в октябре 1939 г. по запросу германского посла в СССР Ф. Шуленбурга ему были переданы «цитаты из высказываний т. Сталина в беседе с Риббентропом» на переговорах в сентябре 1939 г., результатом которых стал советско-германский договор о дружбе и границе от 28 сентября 1939 г.^{15} Значит, советская запись переговоров все-таки существовала. Вместо публикации нашей записи переговоров (со сталинскими «цитатами») составители соответствующего, 22-го тома серии «Документы внешней политики СССР» отсылают исследователя к помещенной в примечаниях в конце тома немецкой версии хода переговоров, видимо, вполне заслуживающей доверия как исторический источник^{16}. Невольно вспоминаются ленинские слова о тайне, в которой рождаются войны, на этот раз в применении к скрытному механизму выработки и принятия внешнеполитических решений в бывшем Советском Союзе, решений, определявших судьбы целых народов, а то и всего мира.

В ноябре-декабре 1993 г. Институт всеобщей истории РАН дважды обращался с запросом в Президентский архив с просьбой предоставить мне возможность ознакомиться с документами Политбюро, отражающими как подготовительный этап, так и ход переговоров о заключении советско-германских договоров от 23 августа и 28 сентября 1939 г.{17} Безрезультатно. Последний отказ (после настойчивой просьбы ответить письменно) сопровождался ссылкой на то, что запрашиваемые материалы заседаний Политбюро переданы в Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ — в то время РЦХИДНИ) и после рассекречивания будут предоставлены для открытого использования{18}. Действительно, секретные материалы Политбюро — так называемые «особые папки» — были переданы в РГАСПИ в 1995 г., но только подписные протоколы, неполные по сравнению с протоколами подлинными. И первоначально только за 1923–1939 гг. в количестве 25 дел{19} (позднее эта практика была расширена). Мало того, что передача осуществлялась, мягко выражаясь, неспешно. Часть полученных архивных материалов была помещена в восстановленный спецхран, доступ куда, как и в советские времена, нужно оформлять особо[6]. Некоторые другие материалы, помимо «особой папки», переданы в копиях, без резолюций лиц, которым они адресовались.

Наивысшей тайной окружена деятельность Сталина. Из 1703 дел архивного фонда Сталина, переданного из Президентского архива в РГАСПИ, свыше 300 до сих пор отсутствуют. Моя попытка обнаружить письмо И. Эренбурга, направленное им Сталину в марте 1949 г. (в разгар кампании против «безродных космополитов»), ничего не дала, кроме подтверждения того, что переданные в РГАСПИ материалы фонда Сталина перед этим прошли отбор. Запрещен доступ ко всей переписке Сталина с карательными органами, ведомствами обороны, иностранных дел и т.д.^{20}

Имеется немало свидетельств целенаправленной чистки архивных документов, связанных с советско-германским пактом. Комиссия Съезда народных депутатов СССР установила, что после войны Сталин и Молотов «заметали следы» существования приложенного к пакту секретного дополнительного протокола^{21}. Архивный фонд В.М. Молотова, чья подпись стоит и под самим пактом, и под секретным дополнительным протоколом, передан в РГАСПИ без документов по советско-германским отношениям предвоенного периода. Более двух десятков дел (точнее — 23 дела) по разделу НКИД СССР, согласно описи фонда, были «расформированы» во время его передачи в РГАСПИ из Президентского архива (по словам работника которого эти дела изъяты секретной службой уже в наше, постсоветское время). Во многих других архивных делах отсутствуют материалы критически важного периода 1938–1940 гг.[7]

Странности наблюдаются и в работе Архива внешней политики Министерства иностранных дел Российской Федерации. Там исследователям отказывают в самом элементарном (как и в Президентском архиве) — в ознакомлении с описями имеющихся архивных дел — под тем предлогом, что для размножения описей нет средств. Автору, принимавшему, как уже говорилось выше, участие в подготовке ряда томов «Документов внешней политики СССР», известно, что экземпляров описей несколько. К тому же от исследователя требуют, чтобы он сказал «конкретно», что ему нужно, фактически лишая его надежд на научные открытия в процессе архивных поисков. А ведь многие исторические открытия так и делаются.

Но даже если конкретизировать запрос с указанием сути дела, лиц и дат, то и тогда шансы на результат проблематичны. Чаще всего вам предоставят кое-что несущественное[8], давая знать, что вопрос исчерпан. Был случай, когда не удалось получить архивный оригинал записи беседы Сталина с президентом США Ф. Рузвельтом, в которой Сталин имел неосторожность противопоставить советско-германский пакт 1939 г. «антисоветскому сговору» в Мюнхене в сентябре 1938 г., признав тем самым антизападную направленность соглашения с Германией.

[3] От Комиссии по изданию дипломатических документов при Министерстве иностранных дел СССР // ДВП СССР. Т. 1. С. 6. После возобновления издания в 1992 г. вышли тома 22 (в двух книга), 23 (в двух книгах, вторая книга в двух частях) и 24. И снова продолжение серии было приостановлено на 10 лет.

[4] Исследовательский талант В.М. Холодковского высоко ценил академик В.М. Хвостов. Будучи директором нашего института, он часто привлекал В.М. Холодковского к составлению исторических справок по различным вопросам всеобщей истории, в том числе по истории советской внешней политики накануне Второй мировой войной.

[5] В разговоре с высокопоставленным работником Президентского архива я поинтересовался, что могут означать слова С.В. Ястржембского. Последовал ответ: «Спросите у Ястржембского!».

[6] У меня был доступ в спецхран по форме № 3, возобновляемой ежегодно. В очередной раз, оформляя мне доступ по этой форме, работник спецчасти архива заявил, что форма № 3 позволяет ознакомиться с материалами с грифом «Секретно», а с грифом «Сов. секретно» — нет. Мое замечание, что такие материалы соседствуют в каждом деле, не встретило понимания. И я был вовсе лишен возможности работать в спецхране.

[7] Примером может служить архивное дело из фонда В.М. Молотова «Статьи в “Правде” на международные темы с замечаниями и пометками Молотова» за 1938–1950 гг., из которого изъяты материалы периода между сентябрем 1938 и декабрем 1939 г. // Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Фонд 82. Опись 2. Дело 986.

[8] Например, не сами документы, а препроводительные к ним письма в две- три строчки, как это случилось с моим обращением за материалами переписки руководства МИД СССР с Отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС за 1949–1950 гг.