— Прошу, товарищ комендант, скорей отправить на место! — попросил Ерохин.
— Могу отправить не раньше чем через десять дней,— о чем-то думая, ответил комендант.
— Через десять дней?! — нахмурился Ерохин.
— Только так! — суровое лицо коменданта вдруг расплылось в улыбке.— Отправлю вместе с другими специальным транспортом под конвоем военных кораблей и самолетов... Спокойнее для вас будет.
— А, может, без конвоя, товарищ комендант? Катером бы каким-нибудь! — умоляюще посмотрел на коменданта Ерохин.
Комендант оживился.
— Хорошо. Пойдете катером. «Охотник» номер пятнадцать,— согласился он.— Через три часа быть на причале.
От коменданта, матросы направились к причалу. Они молча пробирались среди фантастических нагромождений полуразрушенного города, часто останавливались. Жизнерадостное лицо Ерохина, на котором только что сияла широкая улыбка, вдруг как-то неестественно вытянулось.
— Эх, что они наделали! — вырвалось у него.— Глянуть страшно!..— Ерохин помолчал.— Давно на флоте?
— Шесть лет.
— Где служил?
— На Балтике.
— А я—североморец... Так, говоришь, добровольно сюда пришел?
— Да.
— Это хорошо!— Ерохин с грустью посмотрел на развалины города.— В морской пехоте за все это,— ему будто дышать стало нечем,— можно штыком и гранатой мстить! А на корабле... Да и корабля моего больше нет. Один я уцелел.— Ерохин с силой пнул пустую консервную банку, жалобно зазвенев, она ударилась о железную балку.— Тяжело! — со стоном произнес он и остановился у небольшого разрушенного домика.— Посидим тут малость...— Ерохин устало опустился на угол кровати, торчавшей из-под обломков.
Оба долго молчали. Где-то тревожно выли сирены.
На огрубевшей от морских северных ветров щеке Ерохина задрожала слеза, потом другая, третья.
— Вижу, сердешный, неладно у тебя на душе... Поделился бы со мной,— ласково тронул за рукав матроса Сибиряк.
Ерохин не ответил. Он хмуро поднялся, подошел к уцелевшей русской печке и стал ощупывать ее кирпичи, словно разыскивая давно утерянное тепло.
— Вот все хочу узнать, Семен, зачем у тебя за плечами эта гора болтается?— вдруг спросил он Сибиряка.— Не гневайся за глупый вопрос, интересно все же...
— Гитара это...
Помолчав, Ерохин улыбнулся:
— Ладно скроен ты, Семен! Красивый! Девушки по тебе небось гурьбой сохнут?
— Одна у меня только, Зоя!— В больших голубоватых глазах Сибиряка скользнула нежная грусть.— Далеко она отсюда...
— Любишь?
Семен не ответил.
— Расскажи про свою Зою, а?
— Не смогу.
— Понимаю... Хорошая, значит?
— Хорошая мало — особенная! — Семен задумчиво смахнул снежинки.— Это было на крутом берегу Енисея — место там наше любимое... В последний вечер перед тем, как на флот уходить, ждал ее... Помню — рядышком молодая березка росла. У нее тогда только что почки распустились, листочки, зелененькие и нежные-нежные... А березка такая стройная, радостная. Ведь только одна она в тайге на мою Зою была похожа! Бывало, глянешь на кудрявую — и так радостно на душе делается. Через Енисей перемахнул бы!