В двух километрах от Счастья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Говорят, у меня есть чувство юмора. Так вот, я его начисто теряю, когда вспоминаю эту историю…

1962

ЗВОНИЛ ПОТАПОВ

Константин Яковлевич дважды повернул ключ, нажал никелированную ручку, бесшумно отворил дверь… И в ту же секунду откуда-то из кухни Галкин голос:

— Костя, тапочки!

И ему было приятно, что она вот так его ждала. Наверно, прислушивалась к каждому шороху, чтоб на миг не запоздать с приветом. Это, в сущности, не важно, что она крикнула: «Костя, тапочки!», а не, скажем: «Любимый мой, как хорошо, что ты наконец пришел!» Конечно же, по сути это было то же самое…

Константин Яковлевич по-мальчишески швырнул портфель в угол и тотчас получил из кухни второй привет:

— Ты что, кирпичи в нем носишь?

Нет, в роскошном желтом портфеле, поместительном, как чемодан, Константин Яковлевич носил не кирпичи. Он носил в нем книги. Тяжеленные научные тома (в данном случае английские). Потому что — грешный он человек! — назначение директором и учреждение при нем специального зама по науке не избавляет его от необходимости заниматься наукой лично. Вот именно лично! И вот именно конкретно, а не вообще!

Константин Яковлевич присел на скамеечку, специально поставленную для этого у вешалки, и, ворча: «Вот именно лично…», «Вот именно конкретно…», стал стаскивать с себя тесноватые итальянские башмаки с четырехугольными носами.

Когда он поднял голову, Галка была уже перед ним — тоненькая, курносая, стриженная под мальчика.

— Что? Приятно поговорить с умным человеком? — спросила она и засмеялась.

— Конечно, — сказал он. — Разумеется. Только сам с собой и поговоришь как следует.

— Ну, не буду вам мешать, — сказала она и высунула язык.

Какое счастье, что Галка совсем не меняется, какой была, такой и осталась… Вот уже 1965-й скоро, а она все такая же… Но ведь и он не меняется! Безусловно, не меняется, хотя ему в его обстоятельствах это в тысячу раз труднее…

Константин Яковлевич сунул ноги в тапочки и, подойдя к зеркалу, придирчиво осмотрел себя. Из дубовой рамки на него, скептически прищурясь, глядел молодой (безусловно, молодой — без плеши, без седины, без морщин) загорелый мужчина, интеллигентный и спортивный. Таких любят показывать в телепередачах «Мир интеллигентного человека». Именно такими в художественных фильмах средней руки делают положительных и в то же время дерзновенных физиков, дающих отповедь нигилистически настроенным гуманитариям…

Последняя мысль развеселила Константина Яковлевича. Черт возьми, кто-то из великих очень точно сказал, что «чувство юмора — это ум, обращенный и против себя»! Слава богу, у него есть чувство юмора. Именно оно помогает ему не меняться, не жиреть, не буреть, как бы ни поворачивалась его судьба…

А судьба его здорово повернулась. Из всей институтской братии выпуска сорок третьего и, пожалуй, всех последующих, безусловно, он добился самого большего (если не считать Шуру Потапова, который вообще великий человек и «вне конкурса»), И тем не менее, и несмотря ни на что, «мы с тобою навеки студенты, мой друг, нам навеки с тобой восемнадцать»…

— Что у тебя? — спросила Галка, когда он дошел наконец до кухни и поцеловал ее в пылающую щеку, испачканную полотерной мастикой. Такой «вопрос с ходу» означал, что ей самой не терпится что-то там такое свое рассказать. Слава богу, за семнадцать лет изучил.

— Нет, сначала ты скажи, что у тебя, — сказал он. — Чур, ты первая!

— Ой, — сказала Галка, — ты представляешь, Кось, Гуревич меня вызывает и говорит: «Что это у вас за мода делать ПН-2 без зазоров?» А я ему говорю: «Уже сто лет, как практики это делают без всякого нашего разрешения, — и прекрасно все получается». А он говорит: «У практиков и на слюнях балки держатся, и, может, вообще надо передать наши функции дворнику дяде Пахому». А я говорю: «Нашего дворника зовут не Пахомом, а Владлен Семенычем, и практики получше нас знают…» А он говорит: «Выполняйте мое указание». Я даже заревела…

— Да, страшен он в гневе, — добродушно засмеялся Константин Яковлевич. — Сильнее кошки зверя нет. Я завтра в комитете увижу вашего босса и скажу ему, чтобы он его укротил, твоего могучего Гуревича.

— С ума сошел, дурак! — ужаснулась она. — Только не хватает помощи сверху!

И ему было приятно, что вот есть на свете человек, который может ему, Константину Яковлевичу, только что ворочавшему миллионными делами государственной важности, делами, могущими уже через месяц отозваться громом от Хабаровска до Шяуляя, кто-то вот так может сказать: «С ума сошел, дурак». И это прекрасно, черт возьми!

— Ну-ну, так что же будет? — Он потрепал ее по загривку. — Уж не уволят ли тебя без выходного пособия?

— Ничего, отобьемся как-нибудь, не дрейфь…

За ужином, поедая какое-то фантастическое блюдо, талантливо сооруженное Галкой из фасоли, изюма, мяса и корицы (она готовила такие вещи не из гурманства, а просто для скорости), он продолжал думать о том же… Да, это счастье — не меняться с годами, оставаться самим собой… Сегодня в министерстве было совещание по сборному железобетону, и он все время разглядывал ребят своего поколения (их там было, пожалуй, большинство — сорокалетних).

Боже мой, неужели эти деятели — лысые, пузатые, солидные, говорившие друг другу «я подскажу товарищам» и «надо увязать с Госпланом», — неужели они его ровесники?

А он вот по утрам играет со своими аспирантами в волейбол, и орет «судью на мыло!», и ликует, когда посетители из провинции принимают за него надутого индюка Ющенко, зама по общим вопросам, — сам Константин Яковлевич выглядит слишком несерьезно для директора такого института…

Компот он выпил уже на ходу, по дороге из кухни в спальню. Поставил чашку прямо мокрым донышком на полированное зеркало тумбочки и грохнулся на диван, на лету стряхнув тапочки. Описав в воздухе забавную траекторию, они шлепнулись на ковер.