Саша. Слова. Самые тяжелые, за которые умирать надо, в огонь кидаться, не знаю, — все переворачивать… А они так… (делает порхающее движение пальцами здоровой руки).
Ира. Эх, вы… А если они правда, слова эти?
Саша. Все равно… Нельзя вот так… Спасибо…
Ира. На здоровье! Я пойду.
Саша. Всего хорошего.
Ира. Посидите спокойненько еще часок. Утром зайдете к доктору Фриду, он даст больничный.
Саша. Непроизводственная травма — платить не будут. Спасибо.
Ира. На здоровье (уходит).
Саша (как бы мыслит вслух). Я — осел!.. Но ничего не поделаешь, все правильно… (Новый раскат грома, шум ливня. Саша приподнимается, заглядывает в окно.) Ого, какой пошел!
В фойе вбегает совершенно взмокший Суворов, отряхивается, машет рукой Саше.
Саша. Добрый вечер.
Суворов. Добрый! Это не от вас бежала наша юная знакомая в таком расстройстве?
Саша. От меня.
Суворов. Ссорились? Что-нибудь серьезное или так, мелочи?
Саша. Серьезное.
Суворов (грустно). О-о, это хорошо. Это прекрасно, когда серьезное… А беда вот, когда мелочи. И почему небрит? И почему голос стал дребезжащий, и почему не куришь — мужчина должен курить, — и почему роман «Тишина» не читал? Вот тогда самая погибель. Тогда ничего не попишешь. (Вздыхает.) Да, брат, такое дело. (Он замечает на окне шахматную доску.) Давай, может, в шахматы сыграем? Да? По случаю хорошего дождя.
Саша. Нельзя: ребята сейчас вкалывают.
Суворов. И мы им больше поможем, если будем просто сидеть, без развлечений. (Саша угрюмо молчит.) Слушай, а что ты так странно сидишь, что с тобой?
Саша. Да рука… Уже вправили.
Суворов. Ну да, она ведь у тебя врач…
Саша. Почему у меня?
Суворов. Не знаю… Мне показалось. Ты не обижайся! Я бы не обиделся… (Саша пожимает плечами.) Мою Анну Григорьевну не помнишь? (Тот отрицательно мотает головой.) Ну да, ты еще маленький был… Не знаю, как тебе это объяснить… Вот живешь, и работаешь, и рвешься куда-то. И вроде знаешь, куда и за что…. Но все равно — надо видеть перед глазами и что-то совсем свое. Я это сто раз читал: мол, образ родины — это три березки у плетня или дом на косогоре. Ужасная банальность, но верно. (Подходит к окну, плотнее затворяет его.) А у меня это — одно лицо. Ну не знаю там, лезешь черт те в какую заваруху ради города в гнилой тундре. Потом строишь коксовые батареи ради подъема металлургии, потом до инфаркта бьешься с одним гадом ради справедливости… И всегда видишь перед собой это лицо… Хоть оно и не поедет в тот город, и плевать ему на коксовые батареи, и с тем гадом оно продолжает раскланиваться, говорит, что он милый и интеллигентный. А все равно видишь… как в турнирные времена, когда требовалось имя дамы, чтобы уехать протыкать кого-нибудь копьем. Так-то, Саша… (Усмехается). А она хорошая девушка, у нее глаза…
Саша. Да мы почти не знакомы… два раза виделись.
Суворов. Не аргумент…
Вбегают взмокшие ребята. Весело отжимают рубашки парни, девушки, смеясь, разглядывают друг друга, пытаются привести в порядок волосы. Все оживлены.
Первый парень. Ну как, Сашок?
Саша. Нормально.
Второй парень. Ты хорошо придумал — и орсу подмогнули, и вроде в маленьких поиграли, как в пионерлагере.
Третий парень. А у нас в лагере никакой работы не допускалось! Только игры и прогулки с вожатым. Тогда было такое направление…
Юлька. Ой, Мить, какой ты старый!