Как Гитлер пришел в власти: Германский фашизм и монополии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сплочения и совместных действий всех антифашистских сил с большой настойчивостью добивались коммунисты. В речи на берлинском кладбище социалистов во Фридрихсфельде 15 января 1933 г. по случаю 14-й годовщины со дня убийства реакцией Карла Либкнехта и Розы Люксембург Вильгельм Пик страстно призывал всех трудящихся сплотиться вокруг надпартийных органов единства действий на борьбу против фашизма, капитализма, грозящей диктатуры, против разбойничьего нацистского террора и самоубийственной политики терпимости к фашизму со стороны правосоциалдемократических лидеров.

Клеймя исходящую от гитлеровского фашизма опасность войны, Вильгельм Пик страстно говорил: «Мы предостерегаем вас, рабочие Германии и всего мира: империалисты готовят преступление — развязывание новой войны, и в первую очередь войны против единственного в мире государства рабочих — против Советского Союза!» Обращаясь к немецким рабочим, он заявил: «Мы должны осуществить тот призыв, тот смелый клич, который бросил рабочему классу Карл Либкнехт во время мировой войны: разбить врага в собственной стране!»⁷⁶

В этих исторических словах нашел свое отражение тот факт, что здесь, у могилы погибших основателей Коммунистической партии Германии, формировался первый отряд той армии антифашистского Сопротивления, в ряды которой в годы второй мировой войны вступили сотни тысяч и миллионы антифашистов и партизан из всех оккупированных нацистским вермахтом стран и в рядах которой они внесли свой важный вклад в разгром фашизма Советским Союзом и другими державами антигитлеровской коалиции.

Борьба коммунистического авангарда в Германии и мобилизованных им миллионов немецких трудящихся привлекала к себе внимание всех политически мыслящих людей всего мира. С затаенным вниманием и друзья и враги следили за тем, удастся ли классово сознательным силам на родине основоположников научного социализма, в стране, богатой традициями революционного рабочего движения, где действует сильнейшая в капиталистическом мире коммунистическая партия, отразить наступление ударного отряда империалистической контрреволюции, превосходящего по своей мощи и жестокости все прежние виды реакции.

Свою солидарность с немецкими антифашистами выражали рабочие и крестьяне Советского Союза, пролетарские организации Франции, Польши, Бельгии, Италии и многих других стран. Об их боевом содружестве с германскими революционерами писал Эрнст Тельман в статье, посвященной 10-й годовщине оккупации Рура. После Вильгельма Пика на кладбище социалистов во Фридрихсфельде выступил руководитель Французской коммунистической партии Морис Торез. Он заверил своих немецких братьев по классу в солидарности французских рабочих в борьбе против фашизма и угрозы войны.

В этой ситуации фашисты стремились не только доказать своим закулисным покровителям внутри страны, что они в состоянии разгромить революционные силы рабочего класса в Германии, но и показать свой воинствующий антикоммунизм империалистам по ту сторону границы. Они провокационно назначили на 22 января марш своих банд в сердце Красного Берлина — перед Домом имени Карла Либкнехта, где размещался Центральный Комитет КЙГ.

Это провокационное намерение вызвало мощную волну гнева и возмущения антифашистов во всех частях Германии. Во многих районах Берлина, в Кёльне, Дрездене, Мюнхене, Эрфурте, Нюрнберге, Аугсбурге и других городах тысячи и тысячи трудящихся вышли под лозунгами Антифашистской акции в знак протеста против наглого вызова нацистов. Коммунисты, социал-демократы, беспартийные последовали обращению КПГ, которая призвала массы ни при каких условиях не мириться с дальнейшим наступлением фашизма.

«Фабрики и заводы, — говорилось в этом обращении, — поднимайте тревогу! Биржи труда, поднимайте тревогу! Пролетарии, поднимайте тревогу! Вся антифашистская Германия во главе с Красным Берлином защищает свои интересы, защищает свою жизнь, защищает свою партию, защищает свой большевистский Центральный Комитет от провокационного покушения наемников трестовского капитала. Следующее воскресенье (22 января. — В. Р.) имеет исключительно большое значение для всех немецких трудящихся. Террористические акции и участившиеся нападения призваны подготовить новые акции государственного переворота со стороны контрреволюции.

Наш клич: предприятия, биржи труда, будьте готовы к борьбе! Кровавый марш нацистов в Берлине и в других германских городах и селах направлен против вас! Немедленно выражайте свое отношение к этому на всех предприятиях и биржах труда! Принимайте резолюции протеста, решения о борьбе и забастовках! Готовьтесь к массовой стачке!.. Наша борьба против фашистской провокации должна привести к мощному оживлению действий всех трудящихся Германии против фашизма! Трудящиеся! Защищайте самих себя, ваших жен и детей от свинца и ножей фашистских убийц!.. Наш лозунг на ближайшие дни и недели: пусть это будут недели антифашистского штурма! Пусть прозвучит по всей стране миллионократная тревога!» ⁷⁷

Через три дня после нацистского парада, ограждаемого шпалерами полиции от возмущенных берлинских рабочих, КП Г и Антифашистская акция призвали к массовой демонстрации перед Домом имени Карла Либкнехта. Поскольку большинство демонстрантов подходило по окончании работы, колонны формировались по большей части тогда, когда короткий зимний день уже клонился к вечеру. Они стекались уже в темноте из различных районов и пригородов Берлина к площади Бюловплац. Вечер был для Берлина необычно холодным: ртутный столбик термометра упал до 16–18 градусов ниже нуля. Многие демонстранты были истощены голодом, у них не было настоящей зимней одежды, обувь рваная. И все-таки 130 тыс. человек собрались на площади для того, чтобы заявить о своей готовности дать отпор фашизму и о своей приверженности революционной партии рабочего класса.

Полиция чинила демонстрантам всякие препоны. То какой-нибудь полицейский офицер орал с оперативной машины, что пение боевых рабочих песен запрещено, и грозился разогнать демонстрантов резиновыми дубинками. То полиция разрывала колонну на части и заставляла продрогших людей без всяких причин подолгу стоять на перекрестках. Но трудящиеся не давали запугать себя. Там, где им запрещали петь, они насвистывали свои рабочие марши. Там, где их разъединяли, они создавали новые головные колонны, и люди шагали еще решительнее. Там, где их останавливали, возникали стихийные митинги, в которых принимали участие и стоявшие на тротуарах. Работницы из близлежащих домов приносили демонстрантам горячий чай и кофе из цикория, выражая этим свою поддержку. Целых четыре часа шли рабочие колонны мимо трибуны перед Домом имени Карла Либкнехта, на которой с поднятым в знак приветствия кулаком стоял Эрнст Тельман, а рядом с ним — его ближайщие боевые соратники Йон Шеер, Вальтер Ульбрихт, Франц Далем и другие товарищи.

В то время как проходила эта демонстрация, одна из самых грандиозных, какие когда-либо видела столица Германии, на одной из вилл в западной части города фашистские заговорщики плели последние петли своего коварного заговора. По поручению нацистского главаря Риббентроп вел в своем доме в районе Далем конспиративные беседы с президентским сыном и адъютантом Оскаром Гинденбургом, который тремя днями раньше включился в переговоры о создании фашистского правительства.

Как ни невероятно это звучит, но Оскар Гинденбург обладал еще меньшими интеллектуальными способностями, чем Папен, и не шел в сравнение даже со своим умственно инертным отцом. Выросший в среде, где умели обращаться с властью или по крайней мере делали вид, что умеют, он со своим неуемным честолюбием решил тоже «делать» историю. Своей помощью тому, что он называл «национальным спасением» Германии, он рассчитывал теперь вписать свое имя в историю и обеспечить продолжение блестящей карьеры и после уже недалекой смерти 85-летнего фатера. В качестве «подарка» к своему 50-летию 31 января 1933 г. он ожидал получить от папаши назначение Гитлера рейхсканцлером. Но поскольку за неделю до этого срока дело выглядело так, будто вступление нацистского главаря в Имперскую канцелярию еще задержится на какое-то время, Оскар 22 января просидел с Гитлером в доме Риббентропа целых два часа, а затем вместе с Папеном и статс-секретарем Майснером беседовал с главарем нацистов, Герингом и Фриком.

Вмешательство Оскара, претендовавшего на то, что он лучше всех знает, как воздействовать на рейхспрезидента, было использовано Папеном, чтобы обеспечить Гугенбергу как своему потенциальному союзнику внешне влиятельное место в будущем кабинете. 25 января Оскар беседовал с Риббентропом наедине. На следующий день Геринг и Фрик вели переговоры с фракцией немецких националистов в рейхстаге, в то время как Папен совещался с Гутенбергом и руководителями «Стального шлема». Они договорились держать Гитлера «в рамках».

27 января враждующие главари гарцбургского фронта Гитлер и Гугенберг встретились и сразу же вступили в резкий спор из-за вопроса о Пруссии, а вероятно, и из-за кандидатуры на пост министра экономики. Правда, вскоре их удалось утихомирить. Якобы не поддающегося никакому влиянию Гитлера настроили на примирительный лад Геринг и Фрик, а упрямого Гугенберга — Папен. Таким образом, 28 января разногласия между обоими высшими представителями реакции в конечном счете удалось устранить настолько, что Гинденбургу был положен на стол более или менее окончательный список членов гитлеровского кабинета.

В этот момент, в полдень 28 января 1933 г., подал в отставку рейхсканцлер Шлейхер. Перед тем на аудиенции у рейхспрезидента он заявил: есть только два пути — или кабинет Гитлера (будь то правительство меньшинства или большинства), или предоставление его, Шлейхера, правительству президиальных полномочий, а особенно права роспуска рейхстага, и вопреки конституции перенесение выборов на осень. Однако Гинденбург, уже сделавший выбор в пользу нацистского канцлера, в ответ привел тот аргумент, который сам Шлейхер дал ему в руки результатами командно-штабных учений в ноябре 1932 г.

Тогда Шлейхер, чтобы сбросить Папена, постарался доказать, что правительство, отвергаемое ⁹/₁₀ населения и поддерживаемое только рейхсвером, втянет страну в бесперспективную гражданскую войну. Но теперь за правительство Шлейхера не стоял целиком даже весь рейхсвер. Это стало внезапно ясно, когда ближайший сотрудник Шлейхера, начальник войскового управления рейхсвера генерал фон Гаммерштейн (и его начальник не смог помешать этому) 29 января отправился к Гитлеру и предложил ему свою поддержку (а это значило — поддержку рейхсвера) на тот случай, если в президентском дворце возникнет еще какое-либо сопротивление немедленному назначению нацистского главаря на пост рейхсканцлера ⁷⁸.

29 января все еще висело в воздухе, ибо день был воскресный. Гинденбург, ввиду старческого маразма после полудня никакими государственными делами заниматься не способный, в первой половине дня отправился в кирху. Поэтому на церемонию назначения Гитлера рейхсканцлером у него просто не хватило времени. Кроме того, в Берлин все еще не прибыл генерал Бломберг, сверхпоспешно вызванный из Женевы, поскольку на его назначении военным министром категорически настаивал старик президент с целью не поставить во главе вооруженных сил «человека нацистской партии». А чтобы этот пост хоть одну минуту оставался незанятым, Гинденбург не желал.

Таким образом возникла вынужденная 24-часовая пауза, но участвовавшие в фашистском заговоре честолюбцы, разумеется, сложа руки не сидели. Озабоченные расширением и укреплением собственного участия в будущей власти, они и в самые последние моменты предпринимали попытки оттеснить своих конкурентов на менее выгодные позиции. Несколько высших офицеров, хотевших стать Гитлеру необходимыми (если верить воспоминаниям различных участвовавших лиц), 29 января даже обсуждали в министерстве рейхсвера возможность арестовать Гин-денбурга, коли он и далее будет тянуть со своим решением назначить Гитлера канцлером. Сам Гитлер встретился с Папеном и пытался побудить его настаивать перед рейхспрезидентом и будущими министрами-консерваторами на быстром проведении новых выборов в рейхстаг. На них он, опираясь на беспощадный террор, рассчитывал на значительный успех НСДАП и на укрепление своих позиций в отношении партнеров.

Шлейхер, разведывательный аппарат которого функционировал все хуже и потому неточно информировал его о намерениях Гинденбурга, встретился с Гаммерштейпом, чтобы еще раз проанализировать свои возможности, но пришел к выводу: «В качестве будущего рейхсканцлера возможен только Гитлер»⁷⁹. Тем самым он признал, что его концепция военно-фашистского дуумвирата Шлейхер — Штрассер или Шлейхер — Гитлер провалилась. Эта капитуляция объяснялась прежде всего изменением образа мыслей Гинденбурга, соглашением немецких националистов с Гитлером, а также открыто профашистскими настроениями офицерского корпуса. Однако все это в конечном счете отражало лишь выраженную в ноябрьской петиции и во время кёльнских встреч волю монополистической элиты, стремившейся без всяких оговорок и дальнейших предварительных условий привести к власти того человека, в которого она верила, — Гитлера.

После того как жребий был брошен и отставка Шлейхера 28 января состоялась, всякие беседы и интриги следующего дня имели уже столь же малое значение, как и абсурдные, раздуваемые буржуазными историками фантастические слухи насчет якобы имевшихся планов восстания против Гитлера Потсдамского гарнизона в ночь с 29 на 30 января ⁸⁰.

Необоснованной является и распространенная в буржуазной литературе драматизация прибытия Бломберга в Берлин ранним утром 30 января. Она служит реабилитирующей военщину байкой о якобы типичном в те дни конфликте с совестью у генералов — между освященной присягой верностью впавшему в старческий — маразм и принявшему пагубные решения верховному главнокомандующему Гинденбургу, с одной стороны, и моральной обязанностью перед призванными «спасти фатерланд» непосредственными начальниками — с другой.

Обстоятельства прихода Гитлера к власти изображаются так, будто Бломберг, прибывший в Берлин на Ангальтский вокзал, был встречен там представителями двух различных органов (Оскаром фон Гинденбургом как посланцем рейхспрезидента и, как положено по службе, адъютантом Гаммерштейна) и ему предстояло решить вопрос, на чьей стороне он: тех, кто хочет, или тех, кто не хочет назначить Гитлера рейхсканцлером.

Гаммерштейн, как уже говорилось, всего несколькими часами раньше предложил свои услуги в качестве пособника нацистского главаря и никоим образом не являлся противником Гитлера, поэтому ни о какой решающей ситуации для Бломберга не могло быть и речи. Ведь он даже не знал, что Оскару приказано доставить его в президентский дворец, чтобы там привести к присяге в качестве первого члена гитлеровского кабинета. Бломберг просто подчинился приказу вышестоящего начальника. Передав через адъютанта извинение Гаммерштейну за свою неявку в министерство рейхсвера, он отправился к главнокомандующему. Однако тот принял Бломберга не в качестве такового, а как глава государства и вручил обескураженному генералу грамоту о назначении его министром рейхсвера, а затем во время завтрака и прогулки в дворцовом саду дал ему время обдумать свою позицию.

Через добрый час, в 10.30, в расположенной неподалеку служебной квартире Папена (в Имперской канцелярии) собрались и остальные кандидаты в министры, чтобы затем всем вместе отправиться к президенту на принятие присяги. Им было назначено явиться точно в 11.00. По пути к заднему порталу президентского дворца между этими персонажами, выступавшими под вывеской «национальной концентрации», еще раз произошла острая перепалка. Когда Гитлер по дороге во дворец в разговоре с Папеном обмолвился, что новое правительство вскоре найдет свою сильную опору в лице вновь избранного рейхстага, Гугенберг проявил строптивость и идти дальше отказался.

Выяснилось, что хотя нацистский главарь и договорился с Папеном насчет новых выборов, но три дня назад добился согласия Гугенберга на роспуск нынешнего рейхстага только заверением, что за этим роспуском никаких новых выборов не последует. Лидер партии немецких националистов, шагая в президентский дворец, заявил: предназначенный ему пост министра он не займет, если, как он того требовал ранее, его сейчас же не заверят, что рейхстаг вообще распущен не будет. Казалось, сформирование правительства в последнюю минуту лопнуло, ибо Гинденбург, как всем этим лицам было известно, согласился на «решение — Гитлер» только при условии: рядом с этими выскочками из нацистской партии будут сидеть «достопочтенные» немецкие националисты.

Громко споря и пререкаясь между собой, претенденты на министерские посты вошли в переднюю приемного зала Гинденбурга, из дверей которого появился статс-секретарь Майснер, чтобы проводить господ к президенту. Но перепалка и свара продолжались. Гугенберг, за свое козлиное упрямство получивший кличку Гугенбок[22], использовал досадную ситуацию для шантажа, упорствуя в своем требовании. Прошло десять минут. В дверях снова появился Майснер. На сей раз он предупредил: господин рейхспрезидент уже проявляет нетерпение. Еще через пять минут Майснер появился в третий раз и объявил: через несколько минут президент удалится в свои личные апартаменты.

Тогда Гитлер своим «торжественным честным словом» заверил Гугенберга, что результаты новых выборов ничего не изменят в составе правительства. А Папен стал заклинать председателя партии немецких националистов «не сомневаться в торжественном честном слове немца». В конце концов Гугенберг уступил. Упомянем кстати, что через три месяца после новых выборов в рейхстаг Гугенберга прогнали со всех его министерских постов не только с бранью и позором, но и, что для него было куда хуже, при явном одобрении его прежнего близкого друга Круппа и всего президиума Имперского союза германской индустрии ⁸¹.

А Гинденбург уже просто выходил из себя: он был возмущен 20-минутным опозданием. Брюзжа, он привел министров, одного за другим, к присяге на верность конституции, ради ликвидации которой, собственно, и призвал их к себе. Первым присягнул новый рейхсканцлер Адольф Гитлер, за ним — вице-канцлер Франц фон Папен, одновременно вновь получивший пост рейхскомиссара Пруссии, чего он и добивался. Министром внутренних дел стал старый нацист Вильгельм Фрик, министром без портфеля — ближайший сообщник Гитлера Герман Геринг, который одновременно был назначен прусским министром внутренних дел с комиссарскими полномочиями (таким образом ему была подчинена полиция крупнейшей германской земли) и одновременно имперским комиссаром авиационного транспорта. Альфред Гугенберг сделался министром хозяйства, а также министром продовольствия и сельского хозяйства, председатель «Стального шлема» Франц Зельдте — министром труда. Министерство иностранных дел и министерство финансов остались в руках подобранных еще Папеном и Шлейхером министров — барона фон Нейрата и графа Шверина фон Крозига. Вновь назначенный на тот же пост прежний министр транспорта и почт барон Эльтц фон Рюбенах из-за болезни на церемонию не явился. Незамещенным остался пост министра юстиции. Только через два дня на него был назначен старый мюнхенский покровитель Гитлера Франц Гюртнер, тоже входивший прежде в состав кабинетов Папена и Шлейхера.

По традиции президент после присяги должен был обратиться к членам правительства с краткой речью. Однако вместо него слово взял Гитлер и в высокопарных выражениях заверил, что превратит раздираемую распрями нацию в «настоящее народное сообщество». Гинденбург поспешил к своему обеденному столу, выпроводив министров из зала с напутствием: «Ну, господа, с богом вперед!»

[22] Игра слов от нем. Hugenberg и Bock (козел, баран, в переносном смысле — упрямец).