Обноженный: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Делай своё дело. Да вперёд не смотри и назад не оглядывайся.

Хватит философии! Переходим к конкретике.

Я, довольно резко и эгоистически, оборвал душевные излияния деда.

— Насчёт бесполезности твоей… хочешь на печку залезть да оттуда стоном стонать? Ой я старый, ой я слабый, ой я везде болезный…? Не надейся! Вотчину — тебе дали. Ты здесь голова, тебя здешние жители слушаются да почитают. Так что — давай-давай! Тяни, строй, вытягивай… Ума-разума вкладывай. А об лучной стрельбе… Ну не смеши ты меня! Тебе ль, сотнику стрелецкому, не знать, что тетиву тянуть — малая доля от научения. Что стрелку надо и лук сберечь, и встать верно, и цель правильно выбрать. Да об чём разговор?! Вот, к примеру — лук тянут по-разному. Можно стрелу направить к горизонту и так тянуть. Это самая тяжкая манера. Ещё тянут «с подъёмом», поднимая лук с наложенной стрелой на уровень цели, или «со спуском» — опуская. Ну и кто мне скажет, кроме тебя — как правильнее? С подъёмом или со спуском?

Аким, наверное, хотел ещё погрустить, послушать выражения сочувствия и соболезнования, но я, изображая столь свойственный юности эгоцентризм, перевёл разговор на своё и вполне конкретное.

При пулевой стрельбе ствол подводят к мишени сверху. А как с луком?

— Эгкх… Смотря где. На стрельбище — снизу поднимаешь, в бою — сверху опускаешь. Смысл простой: долго ль — коротко ль, а стрелу ты упустишь. Ежели ты у себя на дворе стреляешь — тяни снизу. Иначе улетит стрела за забор, искать придётся, может — убьёт кого. Может — бабу глупую, может — корову на выпасе. Сказку по царевну-лягушку слышал? Лучник-то там — бестолочь был. На своём подворье сверху лук тянул. Вот и упустил стрелу на болото. Тебе лягушка в постель надобна? То-то… А в бою… Ежели в засаде сидишь и сверху тянуть — улетит стрела, враг знать будет. А то бывает — стоят стрелки за копейщиками. Тут уж только сверху. Если снизу тянешь и стрела сорвалась — своего в спину положишь.

Ну вот, уже оживать начинает. Шутку про лягушку в постели вспомнил. Ничего, Аким Янович, мы ещё повеселимся. Уныние, факен его шит — смертный грех!

В мире есть лучники и получше моих. В ином народе — парочка, в ином — пяток. Дорогие они, редкости. На охотах — удачным выстрелом гордятся, на смотрах — друг перед другом хвастают. В битве в общий строй таких мастеров не поставишь. А у меня, с моими луками да с моей выучкой всякий стрелок — мастер.

Мой 24-х вершковый лук превосходил все остальные. Меньший, чем новогородский, он не цеплялся за деревья, не мешал на марше. Мои лучники приходили на бой не столь уставшими и стреляли лучше. Меньший, чем половецкий, он быстрее доставался из тула, легче перебрасывался с одной стороны коня на другую. И мои лучники начинали стрельбу раньше. Более мощный, он и бил дальше. А по точности мои лучники сильно превосходили. Не глазами — прицелами.

Во Всеволожске, когда супротивниками нашими были народы лесные с луками малыми да слабыми, били мы их как гусей перелётных — безответно. Немало русской крови эта американская придумка сберегла.

Вот ты, девочка, толкуешь взахлёб: ах, храбрец, ах, герой, ах, таланты полководческие… Мои стрелки выкидывали полный колчан — тридцать стрел — за минуту-две. За те минуты и решались судьбы народов да царств. Весь талант полководческий: заманить вражье войско к стрелкам на эти минуточки в полосочку от ста до два ста шагов. Сумел заманить да к стрелкам не пустить — победа. Не сумел… тогда и про героев с храбрецами вспоминать приходиться.

Часть 46. «Ученье — свет. А неучёных — …»

Глава 249

Вот чего у меня нет, так это «несжатых полосок». В большом хозяйстве всякие ситуации бывают, но чтобы хлеб под снег ушёл — здешние мужички такого не допустят. С чего это?

Бывает. Что у пахаря — ни мочи, ни моченьки. Но не в русской общине.

Хрен с ним, с пахарем, но семейство его пойдёт попрошайничать по соседям. Которые ещё и родственники. Поэтому придётся кормить. Община же! Поэтому и уберут, и обмолотят. Конечно, после своих полосок. Конечно, хозяйке и по-кланяться придётся, по-упрашивать, по-выслушивать всякое фырканье… Конечно, соседи свою долю возьмут. Но лучше дольку отдать, чем семье вообще без хлеба остаться.

Энгельгардт даёт куда более страшную картину. Не единичного, случайного несчастья, болезни конкретного «вашего пахаря» у Некрасова — систематического, ежегодного, «с дедов-прадедов заведённого» голода русской деревни:

Петербургский профессор даёт академическое, безэмоциональное описание. Так только, раз прорывается: «Есть нечего дома, — понимаете ли вы это?».

А вы? Понимаете? Можете примерить на себя: «стыдится просить и, входя в избу, перекрестившись, молча стоит у порога, проговорив обыкновенно про себя, шепотом «подайте, Христа ради». Никто не обращает внимания на вошедшего, все делают свое дело или разговаривают, смеются, как будто никто не вошел»?

Примерьте на себя лично это «никто». Как бы вы это делали? «Христорадничать» — не приходилось? А детей своих с сумой… куда-то «в никуда»… к чужим людям…? Слюной у порога захлёбываться, глядя как хозяева обедают? Стыдом умываться? Стыдом попрошайничества, упрашивания, вымаливания…

«Нищета разъедает душу человека как ржавчина железо»… «Душу человека»… А «душу народа»? Из года в год, из поколения в поколение…

— Стыдно? Терпи. Жрать же хочешь.

На который раз вам станет «не стыдно» попрошайничать? Какими вырастают дети, которые с малых лет… «бесстыдные»? Как скоро вы привыкните не замечать входящего, просящего? Только раздражение:

— Опять вот понаехали! «Дай» да «дай»!

А в это время…

И Энгельгардт, и Некрасов пишут об одном и том же времени, об одной и той же стране. Которая, по мнению князя Горчакова: «сосредотачивается».

Отодвинулся позор Крымской войны, пришёл Александр Второй Освободитель, провёл реформы, отменил, наконец, рабство. Наступил бурный прогресс… всего.

Банки плодятся как кролики, железные дороги растут как грибы, черноморские порты завалены экспортной пшеницей, классик национальной культуры устраивают в Париже «холостяцкие обеда пятерых»: Флобер, Эдмон Гонкур, Доде, Золя и Тургенев. Баден-Баден забит русской аристократией, дворяне по-дешевле старательно, с угрозой собственному здоровью, пропивает и проигрывает упавшие на них выкупные платежи, Вронский гоняет на скачках…

А в это время нормальный, здоровый, самостоятельный русский мужик «молча стоит у порога, проговорив обыкновенно про себя, шепотом «подайте, Христа ради». Миллионы таких мужчин и женщин. Из года в год.