Сталин. По ту сторону добра и зла: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Каким-то таинственным образом Коба достал деньги на издание в Тифлисе легальной газеты «Новая жизнь», в которой опубликовал много своих статей по самым насущным вопросам текущего момента. Он много выступал перед рабочими, но особой любовью у своих соратников не пользовался. И ничего удивительного и странного в прохладном их отношении к одному из самых видных большевиков Закавказья не было. Коба постарался сам. Он никому не верил, не забывал насмешек и не прощал обид. Он часто бывал неоправданно груб, нетерпим к чужому мнению, капризен и упрям, и многие видели в нем не только хорошего организатора, способного справиться с любым порученным ему делом, но и амбициозного интригана, которому ради собственной выгоды ничего не стоило стравить своих товарищей между собой.

Коба всегда оставался одиночкой и стал таковым не от хорошей жизни. Охранка работала прекрасно, и любая откровенность даже с самыми проверенными товарищами могла стоить не только свободы, но и жизни. И далеко не случайно Шарль де Голль, увидевший Сталина во время войны, писал: «Он был приучен жизнью, полной заговоров, скрывать подлинное выражение своего лица и свои душевные порывы, не поддаваться иллюзиям, жалости, искренности и видеть в каждом человеке препятствие или опасность...»

Помимо всего прочего, он не любил евреев и на одном из своих выступлений заявил буквально следующее: «Ленин возмущен, что Бог послал ему таких друзей, как меньшевики! Да вы поглядите, кто они такие! Жиды обрезанные: Мартов, Дан и Аксельрод! Да еще эта старуха Вера Засулич! Разве можно с ними работать? С ними ни в бой, ни на пир. Трусы да лавочники!» Конечно же, это не могло нравиться и без того взиравшим на него без особых симпатий меньшевиком, большинство из которых были сынами Израиля.

Коба не отличался особой оригинальностью и тонкостью мышления, и тем не менее победить его в споре было практически невозможно. Феноменальная память и изобретательный ум позволяли ему очень быстро находить такие доказательства собственной правоты, что опровергнуть их было просто невозможно. При этом он постоянно пускал в ход грубость и язвительность, что затрудняло саму возможность ведения какой-либо дискуссии с ним. И постепенно у него сложилась репутация человека, с которым не только очень трудно работать, но и ладить. В чем ничего удивительного и не было. Любой талантливый человек тяжел в общении по той простой причине, что ему видно то, о чем простые смертные не могут даже и догадываться. Отсюда и все трения... И когда веселая и открытая девушка, какой была Като Сванидзе, вышла за него замуж, для многих это оказалось совершеннейшей неожиданностью. Впрочем, их истинные отношения до лета 1906 года и по сей день покрыты тайной, и был ли Коба на самом деле безумно влюблен в Като, как об этом писал Иремашвили, неизвестно.

По всей видимости, события развивались сами собой. Проживая в одном доме с молодой и красивой девушкой и постоянно общаясь с ней, Коба увлекся, и уже очень скоро молодая пара переступила ту саму черту, которая отделяет друзей от любовников. Результатом этих отношений явилась беременность Като, и Кобе не оставалось ничего другого, как только оформить с ней свои отношения. Но если вспомнить то, как он переживал безвременную кончину жены, то можно предположить и страстную, насколько это, конечно, применимо к Сталину, любовь...

А вот вступить в брак Кобе было далеко не так просто: он находился на нелегальном положении, и ни один священник не соглашался венчать в церкви человека, который жил по паспорту какого-то Галишвили. На помощь пришел случай. Коба встретил на улице Кита Тхинвалели, с которым учился в семинарии и который стал священником в церкви Святого Давида. Он рассказал о своих проблемах, и Кит решился освятить их брак, но попросил прийти в церковь после полуночи, чтобы о его проступке не стало известно первому священнику.

Коба согласился, и в ночь с 15 на 16 июля Като и Иосиф стали мужем и женой. В тут же ночь состоялась свадьба, на которой присутствовали всего десять человек. По понятным причинам, молодая жена оставила за собой свою девичью фамилию и не стала делать отметки в паспорте.

Понятно, что в ту ночь Коба заботился не только о себе, но, конечно, ему не очень хотелось, чтобы бросившего семинарию революционера видели в церкви. Правда, Троцкий и здесь сумеет бросить в его огород увесистый булыжник, когда напишет, что «по взглядам он был марксистом, по чувствам и духовным потребностям — сыном осетина Бесо из Диди-Лило. Он не требовал от жены больше того, что его отец нашел в безропотной Кеке...»

И, говоря откровенно, с чувствами и духовными потребностями Лев Давидович явно перехватил. Были у Кобы и духовные потребности, и чувства.

Что же касается «безропотной Кеке», то Коба прекрасно понимал, во что превратилась бы его семейная жизнь, женись он, подобно всем другим «революционным интеллигентам», на себе подобной. Эмансипация эмансипацией, но он был восточным человеком со всеми вытекающими отсюда последствиями. К тому же он уже тогда видел, что Като была для него идеальной женой, так как «чудом воплощала все качества, которыми молва награждает восточных женщин».

Да, она не изучала Маркса, но отнюдь не была той «малокультурной грузинкой», какой предстает из рассказа Троцкого. Хотя бы только потому, что до 14 лет у нее были свои домашние учителя, а ее брат учился в Берлине. Она была красива и обладала природным аристократизмом черт лица, фигуры и поведения. Их брак потому и оказался счастливым, что Екатерина смотрела на него как на полубога. И ничего удивительного в этом почитании не было: она была грузинкой и с молоком матери впитала в себя священную традицию служить своему дому. Ее мало волновало счастье всего человечества, и она, как могла, боролась за свое собственное, проводя бессонные ночи в молитвах за благополучие своего отчаянного Кобы. Но еще больше она молилась о том, чтобы ее любимый муж опомнился и вернулся к мирной жизни. Конечно, ей не нравились его постоянные уходы из дома, но ни единого слова упрека от жены Коба не слышал на протяжении всей своей оказавшейся такой короткой семейной жизни.

Никакого медового месяца у молодых, понятно, не было. Едва ли не на следующий день после свадьбы Коба уехал в Баку, а его молодой жене пришлось испытать на себе, что значило быть спутницей революционера. В один далеко не прекрасный осенний вечер на квартиру А.С. Монаселидзе, где проживала Като, явились жандармы и «спросили Екатерину Сванидзе и ее мужа Сосо». Като заявила, что у нее нет никакого мужа и в доказательство предъявила свой девичий паспорт. Тем не менее она была арестована вместе с двоюродным братом Спиридоном, который проживал по другому адресу, где и хранил оружие.

«Я, — вспоминала Александра Монаселидзе, — отправилась к жене жандармского полковника Речицкого (которой шила платье) с просьбой, чтобы казнь через повешение, присужденная Спиридону, была заменена каторгой, а Като освободили, как невинно арестованную... Попросила я помощи и других влиятельных дам. Вследствие этого Спиридону вместо повешения присудили четыре года каторги... А Като после двухмесячного ареста освободили».

Да и эти два месяца она провела на квартире... жены пристава, где ее навещал Коба под видом приехавшего к ней из деревни брата! И нетрудно было догадаться о том, как никогда не интересовавшаяся политикой Като вместе с матерью своего любимого Сосо молилась о том, чтобы он оставил свое опасное занятие.

18 марта 1907 года в семье Като и Кобы родился сын, которого назвали Яковом. Ну а поскольку их брак все еще оставался тайным, крестили его много позже. Всем известно, как Сталин относился к своим детям и к тому же Якову, которого пренебрежительно называл «мой дурак». Но так было не всегда, и, как вспоминала Монаселидзе, «Сосо целовал его, играл с ним и щелкал по носику. Лаская ребенка, он называл его «пацаном». Другое дело, когда ребенок начинал плакать. Сосо нервничал и жаловался, что ребенок мешает ему работать.

Да и не до ребенка ему с его капризами, говоря откровенно, было в те дни. Он много писал в газетах и собирался на V съезд РСДРП в Копенгаген, куда и отправился в середине апреля.

По дороге в столицу Дании Коба заехал в Берлин, где встретился с Лениным. Встречались они с глазу на глаз не случайно, поскольку речь шла об экспроприациях. Большевикам очень нужны были деньги, и они пускались во все тяжкие, дабы как можно больше их достать.

«Революция, как и война, — писал Г. Беседовский, — имеет свой нерв — деньги. Без этого нерва лучшие революционеры превращаются в смешных романтиков. Революция должна иметь в своих руках оружие, революция должна иметь за собой могущественную, дорогостоящую организацию». И, чтобы иметь ее, Ленин женил молодых большевиков на богатых невестах, Красин пытался наладить производство фальшивых банкнот, но денег все равно не хватало. И вот тогда-то Ленин благословил создание тех самых боевых дружин, которые и должны были обеспечить захват денежных средств. Правда, слово «грабеж» при этом заменялось на куда более безобидное «экспроприация».

По понятным причинам сам Ленин стоял в стороне от «эксов», предпочитая оставаться за кулисами. Но Крупская, которая много знала о «тайных операциях», откровенно писала: «...большевики считали допустимым захват царской казны...» А чего же не допускать-то, если все дозволено!

Ленин и партия нуждались в деньгах, а Коба хорошо знал, где их взять. На Кавказе и в Закавказье жили сотни богачей-армян, державших в руках многомиллионные состояния. Казначейство русского правительства ежедневно перевозило по региону сотни тысяч и миллионов рублей. Не задумывался он и над тем, как их забрать. Вся его психология кавказского жителя, юношеское прошлое и детские игры в разбойников подсказывали ему единственный возможный выход — грабеж. Имелась у него и готовая на все команда, в которую входили решительные и смелые кавказцы, вроде Камо.

Не было только одного: благословения вождя на «ратные» подвиги. И можно себе представить его радость, когда это благословение было получено. Собирался ли принимать во всех этих, по своей сути, уголовных акциях участие сам Сталин? Документов на этот счет нет, да, наверное, и не могло быть. Но если верить М. Алданову, то именно «он был верховным вождем так называемых боевиков Закавказья». «Я не знаю, — писал он, — и, кажется, никто, кроме самого Сталина, не знает точно, сколько именно «эксов» было организовано по его предначертаниям...»

Из Берлина Коба отправился в Англию, поскольку под давлением русского правительства датчане запретили проводить съезд. На туманный Альбион добирались на пароходе. Пассажиры на нем были в высшей степени респектабельные, и залатанные ботинки, и несвежие сорочки многих депутатов вызывали весьма законное опасение богатых путешественников: дурно одетый человек всегда подозрителен. А вот делегаты с Кавказа, многие из которых путешествовали в бурках и папахах, вызывали у европейцев неподдельный интерес.

Коба не обращал на многочисленных зрителей ни малейшего внимания. Все его мысли были уже на съезде, и он даже не сомневался в том, что не привыкший проигрывать Ленин отыграется в Лондоне за поражение на предыдущем съезде.

Вождь был несказанно зол на меньшевиков, которые устроили над ним партийный суд после его обвинений Дана и других меньшевистских лидеров в сделке с кадетами на выборах во II Государственную думу, обвинив его самого в клевете.

И Коба не ошибся. V съезд, состоявшийся в апреле—мае 1907 года в Лондоне, проходил под аккомпанемент большевиков (меньшевиков на нем было меньше) и тем не менее, к величайшему негодованию вождя, признал необходимым в условиях спада революционного движения распустить боевые дружины и свернуть партизанское движение.

Конечно, Коба был озадачен, однако Ленин успокоил его. «Когда я вижу социал-демократов, — не скрывая недовольства роспуском боевых дружин, именуемых в уголовных кодексах всего мира «бандами», сказал он в частной беседе Сталину, — горделиво и самодовольно заявляющих: мы не анархисты, не воры, не грабители, мы выше этого, мы отвергаем партизанскую войну, тогда я спрашиваю себя: понимают ли эти люди, что они говорят?»

Многие социал-демократы, возможно, и не понимали, а вот Коба понял своего кумира прекрасно. Да и как не понимать? Сколько раз, представляя себя на месте легендарного разбойника, грабил он богатых, и раздавал их имущество бедным, и не испытывал при этом ничего, кроме радости. И могли он теперь, когда его вождь говорил ему «иди и отними!», подвергать его слова сомнениям и заводить волынку о какой-то там морали! Да нет, конечно, цель, как было уже сказано, оправдывала средства, а цель у них была святая. И, конечно, они договорились...

В Лондоне Коба впервые увидел одного из главных ораторов партии — Троцкого, и он очень не понравился ему. Троцкий уже тогда отличался непомерным высокомерием и нежеланием опускаться до общения с рядовыми членами партии, да еще с совещательными голосами, с какими Коба присутствовал на съезде. И когда после одного из заседаний Ленин остановил проходившего мимо Троцкого и представил ему «товарища с Кавказа», Троцкий поморщился так, словно у него заболели зубы. Удостоив «товарища» презрительным взглядом, он быстро пошел прочь. Позднее он скажет, что узнал о присутствии на V съезде Сталина только из его написанной французским автором Б. Сувориным биографии.

А вот сам Сталин навсегда запомнит эту встречу. Брезгливый взгляд Троцкому он никогда не простит. Впрочем, была у него и еще одна причина (и куда более веская), по какой он невзлюбил Троцкого. Объявив себя выше «всех фракций», Лев Давидович, по его мнению, превратился в «красивую ненужность». И в то время, когда он вел полную приключений и невзгод подпольную жизнь, находились люди, которые говорили ради того, чтобы говорить...

Даже при всей своей неприязни к Троцкому Коба не мог не признать, что Лев Давидович на самом деле был великолепным оратором, но уже тогда почувствовал и его слабость. Да, Троцкий много и красиво говорил, а высказавшись, неожиданно для всех исчезал. В своих выступлениях он напоминал собой не участника, а слетевшего с небес небожителя, который, выполнив свое дело и наставив простых смертных на путь истинный, мгновенно возвращался на небо. Ангелы, насколько это было известно Кобе, никогда не оставались среди людей и не интересовались такими простыми вещами - есть ли у них хлеб.