Сталин. По ту сторону добра и зла: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Не мог он согласиться и с ленинской политикой постоянного нагнетания напряжения в отношениях с меньшевиками. Ленин спорил в кафе, и вся радость победы в таких спорах могла принести разве что моральное удовлетворение. Коба же каждый день общался с ними на заводах и фабриках, и любое ухудшение отношений между ними мгновенно отражалось на отношениях с рабочими. Потому и говорил о борьбе Ленина за возрождение партийной организации как о «буре в стакане воды». Каковой она по большому счету и являлась. Сколько бы ни спорил Ленин с меньшевиками и эсерами, получив власть, он попросту обратил против них оружие — самый действенный аргумент в любых спорах.

Не был так однозначен Коба и в своем отношении к ликвидаторам и даже после Пражской конференции требовал им известных уступок. Опять же из-за знания реальной жизни в России. В отличие от Ленина и других «писателей», он слишком хорошо знал, что на деле означает разъединение, и требовал на страницах «Правды» единства социал-демократов во что бы то ни стало, без всяческого различия фракций. Ну а когда вышел знаменитый «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина, он не смог скрыть некоторого разочарования. «По-моему, — писал он в одном из писем, — некоторые отдельные промахи Ильича очень метко и правильно отмечены. Правильно также указание на то, что материализм Ильича во многом отличается от такового Плеханова, что вопреки логике (в угоду дипломатии?) Ильич старается затушевать...»

В другом своем письме к М.Г. Цхакае он откровенно высказывался о том, что эмпириокритицизм имел и хорошие стороны, что говорило не только о его понимании философии, но и о собственном взгляде на ее проблемы... Впрочем, Ленину не было, по всей видимости, никакого дела до мнения мало кому известного грузина. Да и что ему какой-то там Коба, если в своей борьбе за идеи он сходился лицом к лицу с такими корифеями, как Плеханов, Аксельрод и «умница» Мартов?

И в связи с этим возникает еще одна загадка. Некоторые исследователи биографии Сталина уверенно говорят о том, что Ленин прекрасно знал и ценил Кобу уже в 1913 году. Но как же тогда объяснить следующую фразу из его письма Зиновьеву в конце 1915 года: «Не помните ли вы фамилию Кобы?» Да и в своем послании В.А. Карпинскому Ленин просит: «Большая просьба: узнайте (от Степко или Михи и т.п.) фамилию «Кобы» (Иосиф Дж...? мы забыли). Очень важно!»

Странно... С одной стороны, «чудесный грузин» и приватные беседы об «эксах», с другой — «уточните фамилию». Трудно себе представить, чтобы Ленин забыл, как зовут Плеханова или Мартова, а тут... Хотя чего удивительного! Если Ленин и ценил тогда Кобу, то, по всей видимости, точно так, как ценит генеральный конструктор ракет хорошего токаря, и он всегда оставался для Ленина человеком из второго, если даже не из третьего ряда.

Тем не менее в 1912 году Сталин вошел в состав ЦК РСДРП и стал одним из трех членов Русского бюро. Что именно вменялось ему в обязанности, неизвестно и по сей день, но то, что именно он вместе с Серго Орджоникидзе создал Финансовую комиссию ЦК, проливает кое-какой свет на его деятельность. Несомненно и то, что он играл уже довольно заметную роль, поскольку после ареста Стасовой именно ему была доверена святая святых партии — партийная касса.

Но все это будет уже потом, а пока Коба переживал личную трагедию. 22 ноября 1907 года на руках своего мужа умерла заболевшая тифом Като. К всеобщему удивлению, жену революционера отпевали по православному обряду, и вот тут-то все увидели совершенно другого Кобу, растерянного и поникшего. С каменным лицом стоял он у гроба и даже не старался скрыть своего горя. «Когда небольшая процессия достигла кладбища, — рассказывал Иремашвили, — Коба крепко пожал мою руку, показал на гроб и сказал: «Сосо, это существо смягчало мое каменное сердце; она умерла, и вместе с ней последние теплые чувства к людям. Он положил правую руку на грудь: «Здесь внутри все так опустошено, так непередаваемо пусто».

Хорошо знавший железный характер своего приятеля Иремашвили с нескрываемым изумлением смотрел на него. Видно, так оно и было на самом деле, и в том бедном маленьком домике, где умерла Като, Сталин потерял свою первую и единственную любовь. Чуть ли не на следующий после похорон день он отправил сына Якова к тетке.

Смерть жены еще больше ожесточила его, и, как вспоминал все тот же Иремашвили, именно «после смерти жены Коба стал ревностным организатором убийств князей, священников, буржуа».

В начале 1908 года Коба снова исчез из поля зрения всех своих биографов и историков. Трудно сказать, так ли это было на самом деле, но, похоже, он снова отправился за границу на встречу с Лениным. Причина была все та же: нехватка денег. И, конечно же, даже Коба не решился на новое дело без санкции верховного вождя. Слишком уж большой шум вызвало ограбление Тифлисского банка.

Ленин такое разрешение дал, и Коба вместе с С.И. Кавтарадзе и другими товарищами стал готовить новое дерзкое ограбление, решив на этот раз завладеть четырьмя миллионами рублей, которые везли морем в Баку для Туркестанского края. По каким-то причинам ограбление сорвалось, и тогда Коба, или, как его стали называть после ограбления Тифлисского банка, Нижарадзе, совершил налет на флотский арсенал и вооружил свою дружину.

Жандармы подозревали его в причастности к ограблению арсенала, и бакинская охранка стала проявлять к нему еще большее внимание. «15 марта 1908 года, — писал 20 декабря 1939 года «Бакинский рабочий», — Бакинский комитет собрался на межрайонную конференцию РСДРП, на которой присутствовали 60-65 человек. В их числе были товарищи Сталин, Шаумян, Спандарян, Азибеков, Джапаридзе, Мамедьяров. Еще накануне, 14 марта, через провокатора жандармерия узнала о предстоящей конференции. Власти рассчитывали одним ударом разгромить большевистскую организацию, захватить весь состав партийной конференции и тем самым обезглавить бакинский пролетариат.

Когда делегаты узнали об окружении дома полицией, они выломали забитую дверь, ведущую в зрительный зал (конференция проходила в Народном доме), проникли туда и, смешавшись с присутствующими на спектакле и воспользовавшись общей суматохой, ушли из Народного дома».

Да, Кобе и на этот раз удалось уйти от ареста. Но вечно везти не могло, и, как это было для него ни печально, дни его пребывания на свободе были уже сочтены...

Попался он, как это чаще всего и бывает, совершенно случайно. В ту роковую для него ночь на 25 марта 1908 года начальник местной сыскной полиции Алексей Павлович Азбукин вместе со своими подчиненными обходил притоны, где всегда можно было найти лиц, которые интересовали уголовную полицию. В числе нескольких подозреваемых он задержал и жителя селения Маквини Когана Бесовича Нижарадзе, при котором была найдена переписка партийного содержания.

В тот же день Нижарадзе был передан в распоряжение начальника Бакинского жандармского управления, и какова же была радость поручика ГЖУ

А.Н. Боровкова, когда после проведенных им следственных мероприятий он понял, что в его руках находится тот самый неуловимый Коба, о котором уже начинали складывать легенды! В его деле появилась такая запись: «Иосиф Джугашвили... был выслан под гласный надзор полиции на три года в Восточную Сибирь, откуда скрылся... Полагал бы Иосифа Джугашвили водворить под надзор полиции в Восточную же Сибирь сроком на три года». Что же касается «главного руководителя и учителя батумских и бакинских рабочих», как назвал Кобу один из жандармов, то он был отправлен в знаменитую баиловскую тюрьму. Тюрьма была переполнена, и вместо положенных 400 арестантов в ней содержалось в несколько раз больше.

Когда Коба вошел в камеру, он, по всей вероятности, должен был воскликнуть: «Ба, знакомые все лица!» А знакомых там и на самом деле хватало, поскольку именно эта камера считалась большевистской. «Однажды в камере большевиков, — писал 20 лет спустя о своем знакомстве со Сталиным в газете «Дни» эсер Семен Верещак, — появился новичок... И когда я спросил, кто этот товарищ, мне таинственно сообщили: «Это — Коба»... Среди руководителей собраний и кружков выделялся как марксист и Коба. В синей сатиновой косоворотке, с открытым воротом, без пояса и головного убора, с перекинутым через плечо башлыком, всегда с книжкой...» Марксизм был его стихией, в нем он был непобедим.

Не было такой силы, которая бы выбила его из раз и навсегда занятого положения. Под всякое явление он умел подвести соответствующую формулу по Марксу. На не просвещенных в политике молодых партийцев такой человек производил сильное впечатление. Вообще же, в Закавказье Коба слыл как второй Ленин. Он считался «лучшим знатоком марксизма». Чтобы придать себе еще больше веса, Коба рассказывал, что время от времени встречается с Лениным за границей и обсуждает с ним наиболее важные вопросы революционной борьбы. О том, что под революционной борьбой он имел в виду обыкновенное ограбление, он, конечно, умолчал. Но в том, что Ленин был в курсе всего происходящего в Закавказье, Коба был прав. И когда он добился подписания первого в истории России коллективного договора между рабочими-нефтяниками и их хозяевами, Ленин в восхищении воскликнул: «Последние могикане массовой политической стачки!»

Коба регулярно слал Ленину копии всех своих статей, и, хотя особой глубины в них не было, Ленину очень нравились те четкость и ясность изложения, которые вместе с безграничной преданностью большевизму превращали Кобу в незаменимого представителя партии на Кавказе. К своему огромному сожалению, он не смог побывать на состоявшейся в конце декабря 1908 года партийной конференции в Париже, на которой рассматривалась тактика партии в условиях столыпинской реакции. Партия переживала далеко не лучшие времена, но фракции сохранили формальное единство, и как бы в доказательство этого в следующем году вышло несколько номеров новой партийной газеты «Социал-демократ», в которой Ленин вместе с Каменевым и Зиновьевым сотрудничали с Мартовым.

Сталин хорошо знал причины, по которым Ленин пошел на временное примирение с меньшевиками. Именно тогда среди большевиков наблюдались весьма существенные разногласия. В первую очередь они были связаны с «идеалистическим уклоном», главные представители которого Богданов и Луначарский пытались примирить социализм с религией. И именно из-за этих самых уклонов Ленин, который вел непримиримую борьбу за чистоту своей партии, и был вынужден написать свой знаменитый «Материализм и эмпириокритицизм».

Парижский пленум ЦК партии 1910 года снова выступил за компромисс между большевиками и меньшевиками, хотя сам Ленин на этот раз голосовал против. В то время началась его ожесточенная борьба с Троцким, который не признавал его концепции небольшой и высокодисциплинированной партии и взял на себя роль стоявшего над фракциями миротворца.

Целых пять лет, с 1909 по 1914 год, Ленин будет вести непримиримую борьбу против попыток объединить партию. Углубление конфликта вело к взаимным упрекам и оскорблениям, и ни одна из сторон не стеснялась в выражениях. Ленин жестко критиковал «пустые фразы» Троцкого, его «невероятную хлестаковщину» и отказ подчиняться партийной дисциплине. «С Троцким, — говорил он, — нельзя спорить по существу, ибо у него нет никаких взглядов; он всегда действует, пролезая в щель тех или иных разногласий и перебегая от одной стороны к другой».

Не оставался в долгу и Лев Давидович. «Все здание ленинизма, — писал он в своем письме Чхеидзе в 1913 году, — в настоящее время построено на лжи и фальсификации и несет в себе ядовитое начало собственного разложения».

Пройдут годы, и Сталин с превеликим знанием дела воспользуется этой самой «ложью и фальсификацией».

Но все это будет потом, а пока непримиримые враги поливали друг друга грязью, Коба томился в тюрьме. Жили арестанты согласно законам коммуны, все в камере было общим. Распорядок тоже был один для всех: по очереди убирали камеру и мыли посуду. В отличие от заключенных советских лагерей, Сталин и его товарищи не испытывали никакой духовной оторванности. Они регулярно получали литературу, письма, которые приходили даже из-за границы. На собраниях заключенные обсуждали свои отношения с тюремным начальством и уголовными элементами, вопросы снабжения и быта.

С блатными было далеко не все так просто. Верные тюремным традициям, те постоянно пытались вторгнуться в замкнутый для посторонних мир политических и приобщить их к жизни «по понятиям». Нередко возникали ссоры и даже драки. Но уже очень скоро уголовники поняли, что запугать революционеров им не удастся и оставили их в покое.

Этот самый «покой» Коба использовал с большой пользой для себя. И не зря революционеры называли тюрьму своими университетами. Только здесь они могли с утра до вечера читать, разбирать непонятные вопросы с более старшими и умудренными опытом и знаниями товарищами и расти духовно.

Вместе с большевиками в тюрьме находились представители других партий, и бесконечные дискуссии позволяли им оттачивать свое ораторское мастерство. Ну и, конечно, тюрьма проверяла на выдержку и стойкость. Одно дело отстаивать свои идеи на митингах, и совсем другое сидеть за эти самые идеи в сырых камерах и подвергаться издевательствам тюремного персонала.

Но Коба не был бы Кобой, если бы безропотно смирился с уготованной ему участью и не начал... готовить побег! Для этого была сделана лестница из простыней, перепилены решетки на окне, однако по каким-то таинственным причинам арестанты так и не получили сигнала от помогавшим им бежать и попытка сорвалась. Коба не успокоился и попытался выйти из тюрьмы под видом другого заключенного. Было решено, что некий рабочий по фамилии Боков явится в тюрьму в день свидания, затем смешается с арестантами и уйдет в тюремную камеру вместо Кобы, который вместо него покинет тюрьму вместе с другими посетителями.