Через пару мгновений зазвонил телефон. Я дала ему прозвонить шесть раз, потом подняла трубку и сказала:
— Хелло?
— Кэрол…
— Извините меня. Кто это?
— Рой Дьюер.
— Ну, доктор Дьюер! Какой сюрприз! Как мило, что вы позвонили. И что я могу сделать для вас, доктор Дьюер?
— Кэрол, вы верите мне? Я хотел позвонить вам каждый вечер на этой неделе, каждый вечер.
— Доктор Дьюер, вы говорите очень приятные вещи.
— Я вам не лгу.
— Ну, доктор Дьюер, я никогда даже ни секунды не думала, что вы мне лжете.
— Кэрол…
Я не могла сдержать свой голос:
— Рой, о Рой, я почти умираю от одиночества. Рой, я так одинока и несчастна. Я хочу умереть.
— Вы в вестибюле?
— Я еще в вестибюле, Рой, я еще у телефона с номером двадцать шесть.
— Я сейчас спущусь. Я встречу тебя в кафе.
Я не сказала «до свиданья», не поблагодарила, а положила трубку и пошла в кафе, села за столик, разглядывая рисунки растрепанных пастушек; и в самом деле, он пришел через пару минут и сел, глядя на меня. На нем были серые брюки и серая рубашка, узкий однотонный бледно-желтый галстук и серый спортивный пиджак, а за стеклами роговых очков его серые глаза были жесткими, но тревожными.
— Хелло, — сказал он.
— Хелло. Ты хочешь извинить меня за звонок тебе?
— Конечно, нет.
— Я никогда раньше не звонила мужчине вот так, как сейчас. Я стыжусь самой себя. Доктор Дьюер, психиатров обучают, как быть жестоким?
— Не говори так.
— В четвертый вечер (с момента моего прибытия сюда) ты повел меня на пляж и поцеловал. Ты помнишь этот смешной инцидент?
— Да.
— С того времени…
Он резко прервал меня:
— С того момента я люблю тебя. Ты хотела подтверждения этого?
— О, Боже мой, — сказала я. Затем я продолжила: — Закажи, пожалуйста, кофе. Со сливками.
Он повернулся и кивнул официантке, и мы не разговаривали, пока она не принесла нам обоим кофе в маленьких серебряных кофейниках с серебряным кувшинчиком для сливок и серебряной сахарницей. — Вы понимаете, как я себя чувствую? — спросила я, как только мы остались одни. — Я чувствую себя точно так, как та бедная девушка, которую беспокоила луна и которая совершенно обнаженная приходила поглядеть на вас в три часа ночи. Но я сделала это при ярком дневном свете.
— Извини меня.