Девушка молчала, как бы прислушиваясь к пению над покойником.
— Панна София, простите меня, — заговорил Могила еще более робко, и слезы слышались в его голосе, — простите. Но я еще раз позволю себе повторить мой вопрос: панна не переменила своего решения? Богом умоляю вас, скажите: что мне делать?
— Я уже сказала вам: добывайте корону ваших отцов, — почти шепотом отвечала девушка.
— Но для кого, дорогая панна?
— Для пана.
— А для панны?
Девушка грустно покачала головой.
— Но без панны мне не нужно короны всего мира.
Девушка улыбнулась.
— Пан говорил то же самое и панне Людвисе, княжне Острожской.
Могила вздрогнул и побледнел.
— Я не ожидал, что панна так жестока! Панна плакала над людским горем, и за это я полюбил ее. А над моим горем она смеется... Панна София!
Девушка встала. Светлые, ясные глаза ее блеснули слезой.
— Простите меня, мой добрый, дорогой пан! — горячо заговорила она.
— Я не хотела вас обидеть.
— Дорогая моя! Святыня души моей! Скажите же! Решайте судьбу всей моей жизни!
Девушка опять грустно опустила голову. Из-за верб доносилось скорбное, за душу хватающее пение: «Помилуй, помилуй раба твоего!..»
— Помилуй, панна! Помилуй раба твоего! — как-то простонал голос над самым ухом девушки.
Она вздрогнула.
— О мой дорогой, мой милый пан! — порывисто заговорила она.
— Простите меня! Забудьте меня, забудьте, мой бедный! Ищите вашу корону, ищите другую голову девушки, достойную носить эту корону... Но я — забудьте меня, пан, добрый мой, честный! Я должна, наконец, все сказать пану: я не принадлежу себе, я...
— Как! Панна София!..
«Со святыми упокой», — доносится режущее по душе мертвогласование.
— Я принадлежу богу, пан... Я посвятила себя ему... Не корона покроет мою голову, а чернеческий клобук прикроет тоску мою.
— Панна! Ради бога!
— Мой добрый, успокойтесь... Я бы любила вас, если б судьба не разбила моего сердца, — мне нечем любить вас... Того, кому я раз отдала сердце, нет на свете — в могилу с собой он унес и мое сердце... Его убили под Цецорой
— Хмельницкий! Зиновий Богдан Хмельницкий!
Могила закрыл лицо руками, как бы желая раздавить и его, и голову.
Когда он отнял руки от лица, девушки уже не было около него. Только вербы шумели над ним, да над гробом Сагайдачного плакал хор со всех киевских церквей: «Вечная, вечная, вечная память!»
А там загрохотали пушки. Это казаки провожали своего батька «у далеку-далеку дорогу».