— Нет, дитятко, я не твой батько, я — Филон Небаба... Я знал тебя еще вот такою — с локоть ростом — и на руках носил тебя, и про сороку пел...
— А где мой тато?
— Тут же, дитятко, недалеко.
— Я к нему хочу.
— Постой, рыбко!.. Пускай уснет — ему недужилось сегодня.
— Он хворый? Я хочу его видеть... Бедный мой татуня!
— Нет, ясочка моя, я не пущу тебя сегодня к нему; пусть завтра утром... Как же ты ушла? Как попала сюда?
— Мой господин, санджак, уехал сегодня к султану; за ним приезжал чауш; я оставалась в его ставке с рабами и евнухом... Евнух отлучился к другому евнуху, что у Калги-хана, а часовых я напоила... Да меня и слушались все... И вот я с вами... богородица пречистая.
Хвеся снова начала креститься. Бледное лицо ее покрылось румянцем.
— Так ты, рыбко, не потурчилась? — робко спросил старик.
— Нет, дядечку, бог миловал... Я не Маруся Богуславка.
— Слава богу... Ну, а того, сказать бы... тее того...
Старик замялся. Он хотел что-то спросить, но не решался.
— Что, дядечку?
— Да как оно... тее... насчет, сказать бы... как его... Детки у тебя есть?
— Слава богу, не было, — стыдливо отвечала бранка.
— И то слава богу; а то не бежала бы, поди, от детей.
— А расскажи, будь ласкова, Хвесю, как это ты сгинула от нас в Кафе? — спросил вдруг Карпо. — Точно в воду канула.
— Да, да, — подтвердил Небаба.
— Уж и грымал же на нас за тебя батько, что мы упустили тебя, — пояснил Карпо, — вот грымал! У, не приведи бог!
— Да, да, сто копанок! Чуть киями их не накормил, — подтвердил Небаба, раскуривая люльку.
— Только вот дядько Филон и упросил.
— Вот как это было, — начала Хвеся, снимая с головы чадру, к которой и в десять лет неволи она не могла привыкнуть. — Когда вошла в палац санджака, меня там уже поджидали другие невольники и невольницы. Они знали, что всем им достанется за меня от санджака — а его не было в городе — так они схватили меня, завязали мне рот и голову, да потайным ходом из крепости и вывели... Два дня потом прятались со мною в горах, пока санджак не воротился из Бахчисарая... Ах, что тогда со мной было! С той поры санджак ни на шаг не отпускал меня от себя: куда сам, туда и меня везет.
Вдруг со стороны турецкого обоза раздались выстрелы.
— Тревога, панове! До брони!
— А, сто копанок! Не удастся и сегодня соснуть нашему батьку... Берегите, панове, Хвесю: уж в другой раз Сагайдак не спустит вам.
Тревога началась по всей линии.
Бледную, трепещущую Хвесю богатырь Хома взял на руки, как ребенка, и бегом пустился вдоль берега Днестра...
Натиск татар на казацкое войско был страшно стремителен; бешеный какой-то кафинский санджак с своими мурзами и перекопскими наездниками, как бурный поток, пробился сквозь казацкие ряды до самого крайнего обоза, почти до палатки Сагайдачного, куда — он уверен был — скрылась его прекрасная беглянка, золотокосая ханым — Хвеся; но казаки с самим батькою Сагайдаком и Небабою в голове сомкнутой лавы выдержали убийственный натиск гикающих и аллалакающих хищников, покрыли все поле трупами, опрокинув остатки недобитого скопища в болото.
Серое, чуть брезжущее утро застало казаков уже на возвратном пути с кровавой сечи. Но тут страшная весть пронеслась по их расстроенным рядам: