— Может, это бранка убегает от татар.
— А может, та белая бранка, что пролетала над Кафою.
От костра отделились две фигуры и тихо поползли к тому месту, где показалась было белая таинственная фигура и исчезла за ближайшим кустарником. Прошло несколько минут. Вдруг за кустарником послышался испуганный женский крик:
— Господи!.. Рятуйте!
— Поймали!
Все вскочили на ноги и бросились к кустарнику.
— Не пугайте ее, братцы! Ведите сюда, к костру.
— Да не кричите, вражьи дети! Татары почуют.
Скоро показалась и белая женщина, сопровождаемая Грицко и Макитрою.
— Да ты кто ж такая? — ласково спрашивал последний.
— Я бранка-полонянка.
— Из какого места?
— Из города Черкас.
— А давно полонена?
— Давно, лет десять будет.
— А кто будут твои отец с матерью?
— Я родом из мещанского стану... Батька не помню, а мать звали Анастасией Горовою...
— Как! Насти Горовой дочка! — вскричали почти все разом.
— Да она же теперь живет в Киеве, и у нее наша татарочка, — пояснил Хома.
Казаки только руками всплеснули, когда белая женщина подошла к костру и пламя осветило ее красивое белое, с черными бровями личико, полуприкрытое длинною белою чадрою.
— Святая покрова! Да это ж Хвеся, санджакова бранка.
— Да она ж! Она и ключи нам достала от Кафы.
— Вот батько Сагайдак обрадуется!
Это была действительно Хвеся. Холод августовской ночи и страх за свою жизнь лишили ее сил. Она вся дрожала и едва стояла на ногах. Трепетно, белою, унизанною дорогими перстнями рукою, она постоянно крестилась; ее посинелые губы шептали молитву.
Девушку усадили у костра. Грицко накинул ей на плечи свой жупан. Ласковые, родные речи, участливые слова, добрые лица земляков — все это было слишком неожиданно для беглянки. Она закрыла лицо руками и тихо заплакала.
— Плачь, плачь, бедная! — участливо проговорил кто-то сзади.
— От слез на сердце полегшает.
Все оглянулись. То был старый, совсем сивый Небаба. Ему не спалось в своем атаманском шатре, и он подошел к костру. Узнав, кто была эта бранка, он радостно и благоговейно перекрестился.
— Хвеся! Дитятко! — заговорил он дрожащим голосом.
— Тату! Это ты, — бросилась к нему бранка, — тату любый!