Два листка и почка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Леилу, видимо, смутили обсуждение ее будущего, грубоватые комплименты Буты и строгий взгляд отца, она потупила голову, пряча улыбку, и повернулась к маленькому брату:

— Будху, тебе попала соринка в глаз, дай я выну.

Гангу посмотрел через ее голову на кули, лежавших в разных позах на деревянных полках вагона. Все они были малорослые и тщедушные. Ни за кого из них он не хотел бы выдать свою дочь, разве вон за того юношу с лицом бога Кришны. Тому, бедняге, видимо, нездоровилось: чем выше в горы поднимался поезд, тем хуже чувствовал себя этот парень.

Гангу отвел глаза, так как почувствовал, что у него поднимается какой-то комок к горлу при виде несчастного кули, и стал смотреть в окно. Как чудесно все изменилось вокруг, с тех пор как они вчера пересели в вагоны узкоколейки! Где широкая равнина с возделанными полями и деревнями, разбросанными среди манговых рощ? Куда делись пологие склоны гор, поросшие травой, долины, где зеленели пальмовые рощи, и уступами сбегавшие вниз рисовые поля? Поезд огибал теперь крутые скалы; в глубине ущелья виднелся лес, застланный мягким пухом тумана; над туманом поднимались верхушки холмов, словно островки на реке. Но вот отвесная скала отступила назад, и поезд выбежал из тени на солнце, лучи которого пробивались сквозь облака. Медленно двигавшийся поезд как будто пошел быстрее по висячему мосту, переброшенному между двумя скалами над бешеным потоком, клокотавшим внизу. Гангу заглянул на миг в пропасть в несколько тысяч футов глубиной, и у него захватило дух. Но она тут же исчезла за поворотом, и теперь перед ним расстилалась, насколько охватывал глаз, долина, поросшая густой жесткой травой и кустарником; кое-где весело пестрели дикие рододендроны. В некоторых местах линия железной дороги делала такие крутые повороты, что Гангу мог видеть пыхтевший впереди паровоз и пассажиров, ехавших в последнем вагоне. Затем поезд промчался через несколько длинных мрачных туннелей, страшных, как внезапно нагрянувшая беда, и до отказа наполненных едким дымом. Дальше, вдоль извивающегося зигзагами полотна дороги, вперемежку с островками старого леса на склонах стали то и дело попадаться обработанные участки — террасы с яркой зеленью рисовых полей, окаймленные живописными лианами, перекинувшими свои гирлянды с дерева на дерево, с утеса на утес. Гангу хотелось выскочить из вагона и навсегда поселиться здесь, среди этих райских кущ. Но паровоз, подобный черному духу времени, уносил его все дальше и дальше, не давая ему сосредоточиться; его мысли носились над пенившимися в глубоких ущельях водопадами, которые низвергались в зеленеющие пропасти; они витали над крутыми обрывами, куда не могли вскарабкаться ни козы, ни люди; они метались вверх и вниз по склонам, проносились над головокружительными безднами и парили над скалами. Гангу сидел взволнованный, испуганный и подавленный и чувствовал, как его большое, отважное сердце сжимается от страха и становится крохотным, как зернышко; наконец он увидел у подножья отвесного обрыва сгрудившиеся хижины и сады.

— Ну вот и чайные плантации долины Брамапутры, они самые старые в этом округе, — сказал Бута, собирая свои вещи. — Мы скоро приедем на станцию, а оттуда грузовик повезет нас до места, в самую долину Ассама, — тут всего несколько миль.

Гангу выглянул в окно вместе с другими пассажирами и увидел, что холмы начали снижаться; по их отлогим склонам тянулись, уходя в даль, ровные ряды каких-то растений.

— Тут везде чайные кусты, — внушительно сказал Бута, желая произвести впечатление на своих слушателей, — и тем, кто здесь работает, можно позавидовать, потому что они любуются замечательными бунгало, выстроенными сахибами на головокружительной высоте. Англичане — удивительный народ! Они перекинули мосты через реки и победили духов леса!

Гангу смотрел на расстилавшуюся перед ним, залитую солнцем долину, потонувшую в жарком мареве испарений, потом отвел глаза, снова сосредоточившись на внутренних переживаниях, — в нем опять шевельнулось смутное беспокойство, точно предчувствие нежданной беды.

Раздались хриплые гудки, пронзительный свисток, громкое пыхтенье, угрожающе заскрежетали тормоза, вызвав удивление маленького Будху, и поезд словно нехотя остановился у незатейливого вокзальчика станции Гархи.

Группами по пять-шесть человек кули стали разбредаться, направляясь на разные плантации, куда их завербовали.

Обещанного Бутой грузовика на станции не оказалось, но семья Гангу охотно пошла пешком, чтобы размять ноги после долгих дней вынужденного сиденья в поезде.

Мили две они шли по слегка всхолмленной местности, и это была довольно приятная прогулка. Они миновали плодородную долину, где тянулись рисовые поля. На некоторых полях буйволы, эти любители грязи, тащили за собой стальной плуг — Гангу еще никогда в жизни его не видел. На пять миль к западу простирались чайные плантации Робертсона, а на востоке вздымались горы, они словно хотели дотянуться до снежной вершины Нанди Парбат, сверкавшей так ярко, что Саджани протянула к ней сложенные руки и стала молиться; набожная женщина в своей наивной вере принимала серебристое сияние снегов за гневный взор великого бога Шивы.

Но вот кончились поля, и путники достигли девственного леса; идти стало труднее, тем более, что Будху требовал, чтобы его все время несли на руках. Еле заметная тропинка вилась в густой траве среди зарослей папоротников, каменного дуба и рододендронов, душный воздух был насыщен влагой. Гангу казалось, что он слепнет в этом темном лабиринте. Листья, ветки, теснившиеся вокруг кусты и деревья сплетались в сплошную завесу, и ему стало мерещиться, будто он сливается с этим дышащим тлением зеленым адом. Мерный звук падающих капель, причудливые и зловещие очертания деревьев порождали фантастические видения в его мозгу, а назойливое жужжание, производимое мириадами насекомых, которое порой прорезывала низкая нота жука, похожая на трубный звук, вызывало мысли о небесах, где поселяются праведники, после того как их чистое сердце выдержит испытание адских мук. Время от времени Гангу, с сыном на руках, оглядывался, чтобы посмотреть, далеко ли отстали жена и дочь. Но они, как героини древних времен, шли вслед за ним, вдохновленные близостью обетованной страны, не жаловались на колючки, больно ранившие ноги, и, казалось, не чувствовали голода.

— Кто хочет есть, должен смело идти навстречу неизвестному, — сказал Бута, старавшийся философскими рассуждениями поддержать своих спутников. — Мы, северяне, с рождения придерживаемся этого правила. Мы никогда не отступаем перед опасностью.

Они прошли около семи миль по змеившейся тропинке, и наконец чаща кончилась. Перед ними простиралась долина, окаймленная со всех сторон грядой неприступных гор, из-за которых щедрое апрельское солнце изливало нестерпимый зной. Указав рукой куда-то вперед, Бута сказал, что они уже дошли.

Но они не успели ничего разглядеть толком: ни работавших кули, видневшихся тут и там между длинных рядов жестких чайных кустов, ни бунгало, разбросанных по холмикам на самом солнцепеке и окруженных чудесными тенистыми садами; ни нескольких домов, похожих на жестяные ящики, — сардар уже ввел их в небольшой деревянный сарайчик, и, прежде чем они поняли, где находятся, они оказались лицом к лицу с бабу Шаши Бхушан Бхаттачарья, про которого они уже знали со слов Буты, что это очень важная особа на плантации.

Этот бабу, вертлявое существо с тощим телом, лисьим выражением лица и гривой растрепанных волос, сердито произнес:

— Нашли время, когда являться на плантацию! Свиное отродье! Сахибы отдыхают, и контора сейчас закрыта.

— Бабуджи[7], — смиренно сказал Бута, прижав руки к груди с покорным видом, какого Гангу никогда прежде у него не замечал, — очень трудно завербовать рабочих, согласных уехать так далеко от дома. Прошу тебя, зарегистрируй их.

— Ладно, так и быть, — произнес бабу, — только не забудь, о чем мы договорились с тобой перед отъездом, — при этом Бута поднял руку будто для приветствия, а на самом деле подал ему знак.

Гангу твердо знал, что люди объясняются знаками друг с другом, только если хотят скрыть от других тайную денежную сделку. Он сразу догадался, что Бута обещал дать бабу взятку, и ужаснулся, подумав, что, очевидно, и здесь, так же как в окружном суде в Хошиарпуре, все вершат подкуп и подлости. Его мысли прервало появление в дверях высокого сахиба, неловко кивнувшего всем головой.

— Здравствуй, Шаши Бхушан, — сказал сахиб, коверкая имя бабу.

Шаши Бхушан завозился на стуле, пытаясь в одно и то же время встать, чтобы приветствовать сахиба, и под столом всунуть ноги в свои сброшенные ботинки.

— Салаам, хузур[8], — ответил Бута, прикладывая руку к голове.

Приход белого человека вызвал всеобщее смущение; кули даже побледнели от страха. Сахиб кивнул в сторону Гангу и его семейства и, запинаясь, сказал на ломаном хиндустани:

— Я их осмотрю завтра утром. Они, наверно, устали. Пусть себе идут в квартиру, которую для них приготовили.

— Слушаю, сэр, слушаю, сэр! — скороговоркой повторял Шаши Бхушан, которому удалось наконец подняться. Он до тех пор кланялся, пока сахиб, повернувшись, не вышел.

— Всего хорошего, сэр, — крикнул ему вдогонку взволнованный Шаши Бхушан, подобострастно улыбаясь и переступая с ноги на ногу.

Кули были рады, что их отпустили, им хотелось отдохнуть.

— Ступайте! — скомандовал Шаши Бхушан. — Завтра доктор сахиб осмотрит вас.

[7] Бабуджи — уважаемый господин.

[8] Хузур — господин, ваше превосходительство.