Два листка и почка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На улице стояла его верховая лошадь Тайпу, высокая и статная, она грызла удила и косила глазом на красную ливрейную куртку Хамир Синга, вестового конторы.

Взяв у него поводья, Рэджи вскочил в седло и через секунду уже скакал по плантации к участку леса, где проводилась расчистка: администрация намеревалась добавить десяток-другой акров к тем полутора тысячам, на которых тянулись стройные ряды чайных кустов.

Всякий раз, объезжая плантации, Рэджи испытывал прилив гордости при мысли о том, что вот он, белый человек, осваивает новые земли. Его переполняло непередаваемое словами физическое ощущение здоровья, он чувствовал его во всем теле — в пояснице, в мускулах рук, в бедрах, в ногах, затянутых в краги до самых щиколоток. Сознание своей силы вызывало невольное желание привлечь чье-нибудь внимание и вызвать восхищение. Он находился в состоянии какого-то экстаза, но иногда по утрам, если ему случалось немного опоздать на работу и Крофт-Кук укоризненно на него косился, телячий восторг сходил на нет. К тому же в эту одуряющую жару пот лил с него в три ручья, что также, конечно, сильно снижало настроение. Он с облегчением подумал, что сегодня после обеда ему не придется ехать за деньгами для конторы на этой нелепой махине — слоне; как бы великолепно он ни выглядел со стороны, восседая в паланкине, после десятимильного пути желудок от тряски расстраивался на неделю, и к тому же он страдал от морской болезни и изо всех сил сдерживал тошноту, чтобы не осрамиться перед кули.

Лошадь, испугавшись тени, которую отбрасывали на дорогу деревья, шарахнулась в сторону. Рэджи взял ее в шенкеля и натянул повод так резко, что она взвилась на дыбы. «Тайпу стала что-то часто закидываться», — подумал он и вспомнил, как едва не свалился с седла, когда она в первый раз сделала свечку. Но лошадь, немного погорячившись, обычно снова устремлялась вперед, нетерпеливо грызя мундштук и роняя пену, и Рэджи любил воображать, что он похож на Наполеона Бонапарта, ведущего свои полки через Альпы; он не раз любовался в своем школьном учебнике истории картинкой, изображавшей этот знаменитый поход. Сознание этого сходства всегда усиливалось, когда Тайпу шла полным аллюром и Рэджи проезжал мимо сотен кули, расчищавших заросли. В этих случаях он всегда взмахивал плетью и поднимал лошадь в галоп, словно брал приступом крепость. И в душе ликовал, подъезжая к кули с таким же видом, с каким, вероятно, Наполеон являлся перед своими солдатами, возвышаясь над ними, как великан над пигмеями, внушая страх и трепет. Эта ребяческая фантазия так часто овладевала им, что он мог вызывать ее в своем сознании в любой момент; и он нередко эго делал, разыгрывая сам перед собой роль императора французов, потому что в двадцать два года и по умственному и по душевному развитию он оставался все тем же школьником из Тонбриджа, хотя уже успел побывать командиром на военной службе и теперь получил должность заместителя управляющего плантацией в Ассаме.

Участок плантации, где работали кули, занимал крутой склон близ бунгало заведующего. Тайпу задыхалась и храпела, галопом поднимаясь в гору с напряженно вытянутой вперед шеей и вздернув породистую голову. Заметив, что она сбавляет ход, Рэджи свирепо пришпорил ее и ударил хлыстом по крупу. Лошадь споткнулась и ободрала колени о корни дерева. Спасительный проблеск здравого смысла в затуманенном фантазиями сознании Рэджи помешал ему до конца разыграть роль Наполеона Бонапарта на потеху кули; он отдал поводья и шагом подъехал к работающим.

— Салаам, хузур! — приветствовал его сардар Бута. Он стоял с лопатой в руке, понукая работающих кули.

Двое из них, находившиеся поблизости, заметили сахиба и покорным жестом поднесли руки к грязному лбу, с которого струился пот; остальные изо всех сил рубили, резали и подсекали заросли кустарника, молодых деревьев и побегов, перевитых лианами.

При виде топоров, которыми рубили сплеча, острых серпов и ножей в груди Рэджи вспыхнул воинственный пыл уничтожения — ему захотелось вот так же врубиться топором в зеленую стену джунглей. Но даже в шутку вряд ли можно было белому человеку делать ту же работу, что и кули, — это считалось недостойным белого; допускалось лишь управление трактором.

— Почему ты не явился ко мне вчера, когда приехал? — обратился Рэджи к Буте на ломаном хиндустани, спрыгнув с лошади.

— Хузур! — промолвил Бута и остановился, униженно кланяясь.

— Поедешь в охране с бура-сахибом за деньгами…

— Берегись, сахиб! — окликнул кули, сгибаясь под тяжестью срезанных веток, которые он нес, чтобы сбросить в овраг, неподалеку от места, где стоял Рэджи.

— Осторожней, болван! — закричал Рэджи и ударил кули хлыстом по ногам. — Обойти не мог? Ты что, не видишь, что я тут говорю с сардаром?

Сделав резкое движение, кули потерял равновесие и упал, но и лежа он все же пытался приветствовать сахиба и простонал: — Я не видел вас, хузур; ветки закрыли мне лицо!

Гангу, работавший поблизости под надзором Буты, видел эту сцену; кровь бросилась ему в голову, и у него застучало в висках.

Черные, блестящие от пота фигуры работающих окаменели; кули решили, что кто-нибудь по неосторожности всадил себе топор в ногу или отрезал пальцы вместе с травой; это случалось нередко. Но увидав «Раджа-сахиба», как они величали Рэджи, кули догадались, что он кого-нибудь избил — это случалось довольно часто. Они опустили глаза и нагнулись, готовые снова взяться за работу после нескольких секунд передышки.

— Давай, давай, продолжай! — нетерпеливо крикнул Рэджи. — Пойдем! — обратился он к сардару и двинулся дальше, обходя ряды работников.

Кули снова лихорадочно принялись за работу, пытаясь украдкой подсмотреть, на кого обрушился гнев сахиба. Но в своей борьбе с природой они поднимали такой шум и обступившие их заросли так застилали глаза, что у них звенело в ушах и туманилось сознание, и они ничего не видели, кроме стволов и сучьев, падавших под ударами топоров и ножей.

— Следи, чтобы эти лодыри работали как следует, и не давай им разбредаться далеко друг от друга, а после обеда приходи в контору к бура-сахибу. — С этими словами Рэджи лихо вскочил в седло и ускакал.

Одна из любимых теорий Рэджи гласила, что надзор за рабочими легче осуществлять, если заставлять их держаться кучнее, не расходясь далеко. Он считал, что кули по природе ленивы и их необходимо беспрестанно понукать. Другая его теория гласила, что управлять нужно твердой рукой: кули уважали только того, кто умел показать им, что он не тряпка! В отличие от большинства людей, которые ограничиваются лишь проповедью своих теорий, Рэджи проводил их в жизнь. Он вдруг вспомнил, что давно не взвешивался. В прошлом году в нем было двести четыре фунта без одежды. С ранней весны его тело покрылось темно-оливковым загаром.

«Я что-то неважно себя чувствую», — подумал он, но тут же начал убеждать себя, что совершенно здоров: ведь еще накануне он возле бараков одной рукой приподнял бревно в триста фунтов, на удивление всем кули. Вот только давно не приходилось играть в поло. И хорошо бы пострелять; надо непременно попросить старика Крофт-Кука, чтобы он организовал охоту. А пока что для тренировки вполне достаточно поездок верхом по плантации. Рэджи наблюдал за работами и, где нужно было, умел проявить твердость.

Если бы только не эта проклятая, гнетущая жара! Тяжелый, насыщенный парами воздух словно застыл, и тишину нарушал только дробный стук копыт. Доехав до того места чайной плантации, где женщины обирали чайный лист с кустов, он вынул большой шелковый платок и вытер лицо и шею. Теплый ветерок, шелестевший чайными листьями, ласкал лицо и освежал голову, проникая сквозь отверстия пробкового шлема.

— Салаам, хузур! — приветствовал его Неоджи, сардар из племени гуркхов, надзиравший за работой женщин и детей. На скуластом, словно каменном, лице надсмотрщика угрюмо поблескивали налитые кровью глаза. Женщины сбились в кучу, как робкие куры при виде воинственного петуха.

— Салаам, — приветливо сказал Рэджи, которому казалось, что женщины украдкой посматривают на него с восхищением. Некоторые женщины действительно восхищались им, но не из-за его личных достоинств, а главным образом потому, что он сахиб. И как бы снисходя к их преклонению, он готов был отбросить маску властелина.

«Как мог тот кули не заметить меня? — вспомнил вдруг Рэджи; ему было как-то не по себе, что он ударил этого рабочего. Несмотря на бьющий через край юношеский задор и наивную веру в превосходство белого человека, Рэджи был не лишен гуманности; но добрые чувства покрылись налетом британского высокомерия и самодовольства; этим, как и малярией, он заразился давно, сразу по приезде. «Меня прямо взбесило, что он чуть было не толкнул меня», — оправдывался он перед собой.

Успокоенный этими доводами, Рэджи снова обрел равновесие, и на губах его появилась улыбка. Ярость и драчливый задор исчезли.

— Эй вы там, обрывайте внимательнее, а то стали попадаться грубые листья, — крикнул Неоджи, заслышав в каком-то ряду кустов хихиканье; размахивая палкой, он подбежал, готовый наказать провинившихся.

Маленькие руки усердно ощипывали побеги чая — два листка с почкой, два листка с почкой…

— Ровней обрывайте верхушки кустов, — подтвердил Рэджи, чтобы проявить свою власть. Он уже с минуту обдумывал, как ему заговорить с какой-нибудь из женщин.