Два листка и почка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 1

«Жизнь похожа на путешествие», — подумал Гангу, когда сел рядом с Бутой, сардаром[1] чайной плантации Макферсона, в крошечный поезд, отправлявшийся в Ассам.

Ему был виден пыхтящий и задыхающийся на подъеме паровозик узкоколейной железной дороги, огибавшей опушку джунглей.

«Путешествие в неизвестное», — сказал он про себя, когда вставшая перед его глазами гуща темной листвы поглотила линию железной дороги.

Он взглянул на Саджани — она сидела напротив с их четырнадцатилетней дочерью Леилой и сыном Будху. Саджани казалась ему чужой, поглощенной чем-то, не имеющим к нему никакого отношения. О чем она думает? — недоумевал он. — Почему она так ушла в себя, словно его нет тут с ней? Как может она забыть тесную близость, связывавшую их с молодых лет? Как она может взвалить на него одного всю тяжесть мыслей о том, что готовит им жизнь на новом месте? Разве не могла бы она поговорить с ним, поддержать его, дать совет или ободрить, вместо того чтобы безмолвно следовать за ним? Вскоре после того, как Саджани стала его женой, она спела ему песенку, распространенную в то время среди горцев, — «Мой спутник в жизни и смерти». Этот напев запомнился ему на всю жизнь. Хотелось верить, что мужчина и женщина могут быть неразлучными в жизни и смерти, хотя он, разумеется, знал, что в конечном счете люди не только умирают в одиночку, но и проходят весь свой жизненный путь одинокими, если только не принимают друг друга такими, каковы они на самом деле, или не любят друг друга по-настоящему.

Дети — Леила и Будху — смотрели по сторонам с интересом и волнением, хотя у них слипались глаза после нескольких бессонных ночей. «Но дети — лишь беззаботные маленькие создания, — размышлял Гангу, — они наивны и бесхитростны, счастливы и доверчивы, они становятся рабами всякого, кто завоюет их расположение, подарив им игрушку или лакомство. Они не отдают себе отчета в том, что в основе жизни лежат страдание и боль, которые люди причиняют сами себе и друг другу».

Среди пассажиров большинство были кули из разных мест Индии, несколько горцев с приплюснутыми носами и узким разрезом глаз и бенгальский бабу[2]; одни сосредоточенно курили, другие дремали или спали.

«Они все молодые и здоровые, — продолжал свои размышления Гангу, — а я уже старею. Мне осталось недолго жить, и я хотел бы умереть дома, в Хошиарпуре, среди родных и близких, а не в этих джунглях, по которым мы едем уже двенадцать суток».

Ему вдруг почудилось, что в его внутренностях уже копошатся могильные черви, пожирая его тело; он стал вглядываться в глубину леса, тянувшегося за окном: воздух казался тяжелым, насыщенным густыми запахами растений, застилавшими небо зловещей зеленой завесой. Демоны, лесные духи, дикие звери — львы, слоны и медведи, даже змеи, хамелеоны, ящерицы и стрекозы, — в общем всякая нечисть, которой неизменно населяло лес его воображение, кишела в этом сыром, непроглядном аду, а над дебрями вставал их владыка — двурогий Яма, бог смерти, с черепом в левой руке и с мечом в правой, как на знакомых Гангу картинках, изображающих преисподнюю.

Гангу очнулся от задумчивости и мысленно перенесся в родную деревню в Хошиарпуре, в свою маленькую глинобитную хижину с бассейном во дворике.

Теперь она казалась ему такой уютной, хотя балка на потолке дала трещину и ее пришлось укреплять подпорками, а стены, видавшие четыре наводнения, отсырели — с них осыпалась штукатурка, и в хижине не было даже дверей. Братьям не следовало закладывать ее вместе с землей. Но разве он мог предотвратить опись? Ведь и хижина и три акра земли принадлежали всей семье, и адвокат Лелла Бели Рам сказал ему, что, по закону англичан, каждый брат отвечает за долги других братьев.

«Как странно, — думал Гангу, — что по закладной младшего брата наросло столько процентов и все три акра земли и хижина достались сетху[3] Бадри Дассу бесплатно, точно в подарок. Ведь если бы я поехал в Амритсар и мне не удалось наняться в стражники, пришлось бы просить милостыню на улице; а на это я никогда бы не решился, это значило бы навлечь позор на свои седины и обесчестить доброе имя предков. Брат молод, он поступил рабочим на шерстяную фабрику в Дхаривале. А мне будет лучше там, на плантации. Бута наверняка уже скопил деньги, и он говорил, что у меня тоже будут и земля и скот и я сделаюсь сардаром, как и он. А у себя на родине он был всего-навсего бедным цирюльником. Устроиться на плантацию на таких блестящих условиях — это почти так же хорошо, как стать сипаем. Даже лучше. Потому что мужчины из нашей деревни, которые нанялись в сипаи, получили бесплатный проезд только для себя, а эти сахибы[4] оплатили проезд всех членов моей семьи. Да притом я слишком стар, чтобы идти в армию. Надеюсь, что эти сахибы не сочтут меня чересчур дряхлым.

— Скажи, брат Бута Рам, сахибы на плантации добрые? — обратился он к сардару, который нанял его на работу.

— Как родные отец с матерью, — ответил тот, взяв в рот трубку с чашечкой из скорлупы кокосового ореха; он держал в зубах трубку и подкручивал рыжеватые прокуренные усы. — Если человеку нужны деньги, — продолжал он, — ну, например, на покупку коровы, на свадьбу или на поминальный обряд, сахибы дают аванс, не взимая процентов, и погашать его можно по частям. Сахиб управляющий знает всех своих рабочих и заботится о них. Он создает им хорошие условия жизни, и все рабочие счастливы и довольны. Сахиб управляющий и сахиб заместитель очень любят всех нас, дают нам советы и помогают, когда нужно сыграть свадьбу и во всех наших бесчисленных семейных делах. Кроме того, они иногда устраивают спортивные состязания с раздачей призов. Поверь мне, рабочие и сахибы по-настоящему любят друг друга и мы обращаемся к сахибам за советом и помощью даже в наших сердечных делах.

— А сколько процентов берут сахибы за ссуду? — спросил Гангу; его преследовал страх перед ростовщиками, из-за которых он страдал всю жизнь и вынужден был оставить свой дом.

— Да столько же, сколько и все, — коротко ответил Бута, и его глаза с желтоватыми белками смущенно забегали по сторонам; он сделал судорожное движение шеей, как будто глотал какое-то горькое лекарство, и добавил, уклоняясь от прямого ответа на пытливый вопрос Гангу: — Ни больше ни меньше.

Гангу почувствовал, что поставил своего собеседника в неловкое положение, на губах у него появилась заискивающая, извиняющаяся улыбка; он начал прислушиваться к учащенным ударам своего сердца, которое почему-то вдруг тревожно забилось. Ему стало не по себе. В его душу закралось смутное недоверие к Буте. Правда, он пытался подавить это чувство, внушая себе, что теперь, когда вся семья уже пустилась в дорогу, нужно смотреть на вещи с хорошей стороны.

— Значит, сахибы хорошо обращаются со своими рабочими, лучше, чем наши помещики с батраками? — допытывался он.

— Новый работник, — ответил Бута ворчливо, пытаясь скрыть замешательство, в которое привел его вопрос Гангу о процентах, — начинает свою жизнь на плантации с легким сердцем и без всяких забот, потому что он там никому ничего не должен. А если ему нужно платить старые долги, сахибы дают денежную ссуду под проценты, чтобы он мог расплатиться с ростовщиком у себя в деревне. Кроме того, работник, как завербуется, получает премию, из которой оплачивается его проезд до плантации. А потом, когда начнет зарабатывать, он, если хочет, может посылать деньги своим родственникам. Сотни тысяч рупий отсылаются каждый год с чайных плантаций.

При слове «сотни тысяч» на лице Гангу появилась робкая недоверчивая улыбка: он в душе подсмеивался над этими обещаниями несметного богатства и в то же время наполовину верил им, как верят в сказку.

Услышав про «сотни тысяч», Саджани, жена Гангу, вспыхнула от изумления. До этого она сидела погруженная в тяжелые думы то о муже, то о своей судьбе, теперь же встрепенулась как птица, поправила конец сари[5], накинутый на голову, и начала украдкой присматриваться к выражению лиц пассажиров: верят ли они в возможность такого чуда? Место, куда они едут, стало казаться ей настоящим раем, после того как она услыхала слова «сотни тысяч», хотя она лишь смутно представляла себе такую сумму денег и даже не умела считать до ста.

Кули, сидевшие вокруг, услышав ответ Буты, подняли головы и обернулись к нему, удивленные и испуганные.

— Работники и их жены, — продолжал Бута, который пустился разглагольствовать, увидав, что не только Гангу, но Саджани и все кули впились в него глазами и всякое его слово глубоко западает им в душу, — имеют более чем достаточно для удовлетворения своих нужд. Если они бережливы, то в скором времени могут покупать себе драгоценные украшения, а впоследствии — скопить достаточно денег, чтобы вернуться домой и приобрести участок земли.

— Но вы говорили, что сахибы бесплатно дают каждому работнику участок земли, как бы в подарок, брат Бута Рам? — спросил Гангу, стараясь изо всех сил не обольщаться заманчивыми обещаниями сардара и трезво смотреть на вещи; для этого Гангу пришлось призвать на помощь все мужество, на какое была способна его мягкая, увлекающаяся и слабая натура.

— Ну, конечно, — произнес Бута, нетерпеливо взмахнув рукой, как бы подчеркивая этим жестом свои слова. — Именно так, — подтвердил он, — я тебе говорил об этом, и бог даст, у тебя скоро будет собственное поле, на котором ты сможешь выращивать рис. Но этого дара придется немного подождать. Если бог говорит — тяни, — он даст тебе веревку, если он говорит — поезжай верхом, — он даст тебе коня. Но нужно быть терпеливым, всегда нужно быть терпеливым. — И он вдруг умолк, словно оракул, изрекший истину, а затем с улыбкой обвел всех взглядом, ожидая одобрения.

Но аплодисментов не последовало — искусственная восторженность не могла скрыть лживости его слов. Сломленный и забитый Гангу все же был достаточно проницательным, как всякий крестьянин; тяжелые страдания приучили его взвешивать каждое слово собеседника, подобно тому как банья[6] из их деревни взвешивал каждое зерно пшеницы. Гангу догадывался, что его обманывают. Но он любил землю. И хотя он прекрасно знал, что не следует доверять обещаниям словоохотливого мошенника, Гангу все же не хотелось прислушиваться к своему внутреннему голосу, и он цеплялся за надежду, хотя в душе его нарастала тревога, вызванная словами Буты, шедшими в разрез с обещаниями, которые тот так щедро и хвастливо расточал в деревне. Гангу готов был идти на какие угодно лишения, лишь бы получить участок земли.

— Тысячи и тысячи работников оседают на землю в Ассаме, когда перестают работать на плантации, — прибавил Бута, стремясь развеять холодок молчания. — Им хочется остаться возле плантаций, где могут работать их дети. И у вас все будет в порядке. Вы же знаете, что сахибы оплатили вам проезд. Они дадут вам и дом, — кирпичный хороший дом, как у англичан, с железной крышей. Они дадут все, что нужно, — решительно все. Поверьте мне. Назовите меня собакой, а не Бутой, если с вами не будут хорошо обращаться. Чем я могу еще поручиться за это? — и он подкрутил усы, смахнув сверкающие брызги слюны, которые повисли на них, пока он разглагольствовал.

Гангу вспомнил распространенную у северян пословицу: «Не верь цирюльнику и брахману — цирюльник, когда сватает, то расписывает дурнушку как красавицу, а брахман, когда составляет гороскоп, то выдает дурные созвездия за добрые». А Бута тоже цирюльник, он лишь переменил свое ремесло и торгует теперь не женщинами, а мужчинами.

— А ведь наша Леила уже взрослая, — сказала Саджани мужу, желая обратить внимание Буты на свои слова. Более легковерная, чем большинство женщин, она приняла всерьез все его обещания.

— Будь спокойна, мать, я устрою это дельце, — живо отозвался Бута. — Не будь я сыном Тота Рама — старшины цирюльников, если не просватаю твою красавицу. У нас там много завидных женихов из хороших семей. И все наши земляки.

[1] Сардар — надсмотрщик. (Здесь и далее прим. перев.)

[2] Бабу — господин (при обращении); конторский служащий.

[3] Сетх — меняла, ростовщик.

[4] Сахиб — господин.

[5] Сари — вид одежды индийских женщин, состоящей из куска материи; свободным концом сари покрывается голова.

[6] Банья — меняла, ростовщик, торговец.