А Чайчиха тiльки глянула на дочку, нiчого не сказала й сiла.
- Що тобi?
Настя менi в вiкно показує, на улицю киває.
- Що там, голубко?
- Там люди! - покрикнула. - Живуть, ходять собi, на божий свiт дивляться, а я отут над чужою роботою пропадаю.
- О, пташко! - я вмовляти. - Хiба в їх горя немає, в тих людей!
- То що - горе? Я горя не боюся… Менi гiрш: я не знаю нi горя, нi радощiв; я мов камiнь тут каменiю!
Гляну на Горпину, а вона сидить, слухає, наче їй ся пiсня вiдома, - i головою не поведе.
Зiтхнула Настя важко, обтерла сльози дрiбнi та й каже:
- Сядьте ближченько, мамо! Погомонiть, тiточко, розговорiть мене.
Що тут менi їй говорити!
- Ти, Насте, не журися, не плач… А вона, не вважаючи, не слухаючи, як кинеться до матерi, як ухопить її за руки:
- Мамо, мамо! Скажiть менi словечко, скажiть! Моя душа переболiла… моє серце схне!
- А що я тобi казатиму, дочко? - заговорила Чайчиха похмуро. - Поради нема! Коли тут хтось - шам, шам!
- Панi, - кажу, - панi!
А вона в дверi.
- От, - крикне панi, - який собор! Аби я з двора, то й не питай роботи!
Бере сорочку в Настi, дивиться:
- Та ти й не шила, мабуть, нiчого, га?
- У мене голова болить, - одказує Настя понуро.
- А гав ловити, то в тебе й не болить тодi голова?.. Ледащице! У матiр удалася! Може, й тобi на волю заманулось? Ось я вам дам волю!..
А сама на порозi стоїть, не дає й нам з Чайчихою пройти.
- Я її годую, я зодягаю, я її на свiтi держу, а воно, ледащо, менi робити не хоче!
- Може, собi роблю? - каже Настя, да так-то вже гiрко каже тiї слова. - Може, собi заробила що?
- Ти менi смiєш так одвiтувати? Я ще тебе не вчила! - та й стала її бити.
- Бийте, бийте, - покрикнула Настя, - та й за се кажiть дякувати!
- Мовчи ж! Мовчи! А то буде на ввесь вiк тобi лиха!
- Нехай буде!
Гляну я - панi у гнiву, розгорiлась. Гляну на дiвчину - блiда, грiзна, сама розпач гiркая! Гляну на Чайчиху - хмара хмарою!
Та, на наше щастя, столовники надiйшли. Панi випхала тодi Настю за дверi.