— Лёха! Ты чё застыл?! Бежим! — крикнул он откуда-то издалека, но голос его звучал будто сквозь вату.
А я стоял. Смотрел в эти горящие бешеным огнём глаза. Ноги приросли к месту. Сердце колотилось где-то в горле. В голове стучало: «Ну же, беги! Что ты стоишь, идиот?» Но тело не слушалось. А может, я просто понимал, что не успею.
Тварь напротив меня пригнулась, перенеся вес на задние лапы, готовая к рывку. С пасти всё капала и капала эта густая слюна, и в наступившей тишине я слышал её частое, влажное дыхание.
Глава 14
Я остался один на один с тварью. Григорич уже скрылся за поворотом, его топот затихал где-то вдалеке, а Толян лежал на асфальте в неестественной позе — не то отключился от боли, не то от испуга. Тварь стояла между мной и ним, низко опустив вытянутую голову. С её пасти капала густая слюна, и в наступившей тишине было слышно, как часто и влажно она дышит — будто внутри у неё что-то булькает.
Я чувствовал, как дрожат руки. Нет, не от холода. От того самого, животного волнения, что парализует разум и заставляет сердце выбивать дробь где-то под кадыком. Страх. Липкий, холодный, сковывающий. Я боялся. Боялся так, как не боялся даже там, в Грибной пещере. Потому что там была хотя бы иллюзия контроля — оружие, стены, укрытия. А здесь — пустой двор, сумерки и тварь, которая с места в карьер сбила с ног мужика вдвое тяжелее меня.
Эта псина, эта адская гончая, доставала бы мне почти до плеча, встань она на задние лапы. А такая пасть, как у неё, — если вцепится в шею, то всё. Регенерация, конечно, вытащит, но лишь до тех пор, пока живы жизненно важные органы. Если тварь доберётся до горла — никакая энергия уже не поможет. Да и боль никто не отменял.
Тварь будто чего-то ждала. Она не нападала, не пятилась — просто стояла, утробно подрагивая, и сверлила меня своими жёлтыми, бешеными глазами. Чего она ждёт? Пока я побегу? Пока пошевелюсь?
Я решил воспользоваться этой паузой. Медленно, очень медленно, стараясь не делать резких движений, начал обходить её по кругу. Шаг. Ещё шаг. Она не сводила с меня взгляда, но не двигалась. Я приближался к Толяну, молясь, чтобы она не сорвалась раньше времени. Ещё пара метров — и можно было бы подхватить его и оттащить.
И тут она прыгнула.
Я не успел ничего понять. Только что стояла — и вот уже летит на меня, почти неуловимая, как выпущенная из лука стрела. Тело среагировало раньше разума — руки сами взметнулись вверх, закрывая голову и шею, локти сжались. В ту же секунду что-то горячее и невероятно сильное врезалось в меня. Зубы сомкнулись на левой руке — с противным, тошнотворным хрустом, от которого по всему телу пробежала судорога. Я болезненно вскрикнул, чувствуя, как кожа лопается, как кость трещит под её челюстями, как горячая кровь хлещет по предплечью.
Боль была дикая. Затмевающая разум.
И уже сквозь эту боль, почти инстинктивно, я запустил навык боевой регенерации.
Тёплая, знакомая волна ударила изнутри, вступая в бой с болью, захлестнувшей руку. Я не слышал, как вскрикнул снова — уже не от боли, а от запредельного напряжения всех сил. Тварь висела на моей руке, трепала её, пытаясь свалить меня с ног, а я упирался, шатаясь и не давая себя опрокинуть. Свет фонарей мигнул и поплыл перед глазами.
Эта бестия трепала мою руку, как пёс — брошенную палку. Только эта палка была моей плотью. Кровь летела в разные стороны, заливая асфальт, рукав куртки, лицо. Я уже почти не чувствовал её — только отвратительное онемение и жар, расходящийся от места укуса. Понимание, что руку ни в коем случае нельзя опускать, держало меня на ногах. Опустишь — и её зубы сомкнутся уже на сей шее.
За неимением альтернатив, а может, мой орущий от боли мозг просто не видел другого выхода, я свободной рукой начал наносить удары. Бил куда попало: по вытянутой башке, по брюху, по кривым, нелепым лапам. Кулак врезался в скользкую, бугристую кожу, с которой сочилась какая-то слизь. Это не приносило никакого эффекта.
Хотя нет, эффект был. Тварь стала только злее.
Она перестала пытаться разодрать мою руку. Вместо этого начала беспрерывно размыкать и смыкать свою ножницеобразную пасть, издавая булькающие звуки крайнего недовольства — влажные, утробные, от которых волосы вставали дыбом. С каждым таким «щелчком» её зубы вонзались в руку заново, оставляя новые раны. Рваные, глубокие, кровоточащие. Я не успевал перевести дух — регенерация работала на пределе, но раны появлялись быстрее, чем зарастали.
Как будто этого было мало, тварь вдруг отскочила. Резко, пружинисто, будто её отбросило. Я пошатнулся, но удержался на ногах. И в ту же секунду она прыгнула снова — целенаправленно, точно в ту самую, уже измочаленную руку, которую я так и не успел убрать. Челюсти сомкнулись с новым, хрустом. Боль прострелила до самого плеча, до самых корней зубов.
Но этого ей показалось мало. Задними лапами она упёрлась мне в живот — и рванула, как разъярённая кошка, дерущая добычу. Силище этой псины можно было только позавидовать. Одним ударом задних лап она всё же меня опрокинула.
Мир качнулся и ухнул куда-то вбок. Спина гулко ударилась об асфальт, выбив из лёгких остатки воздуха. Я оказался на земле, беспомощный, а тварь — сверху. Её жёлтые, бешеные глаза горели прямо над моим лицом. Из пасти, сомкнутой на моей руке, всё так же капала слюна, смешиваясь с моей кровью.
Я чувствовал, как чужая тяжесть вдавливает меня в холодный асфальт. Как её когти скребут по куртке, добираясь до тела. И понимал: регенерация уже не справляется. Ещё немного — и моя защита рухнет. Нужно было что-то делать. Немедленно.
Я предпринял последнюю, крайне рискованную попытку. Иного выхода просто не было. Извернувшись на асфальте, я вскинул ноги и обхватил ими бьющуюся тварь, прижимая её к себе как можно плотнее. Она задёргалась, забилась, но я сцепил ступни в замок и не отпускал. Уцелевшей рукой нашарил её вытянутую шею, попытался обхватить, но пальцы соскальзывали. Кожа гончей была покрыта той самой слизью, что сочилась из бугристых складок, и эта мерзкая смазка делала её почти неуловимой. Тварь извивалась, выкручивалась, как угорь, норовя выскользнуть из захвата.
Несколько минут мы возились в партере, катаясь по асфальту. Она хрипела, булькала, щёлкала своей пастью в опасной близости от моего лица. Я пыхтел, матерился, из последних сил сжимал ноги. И вдруг — сам не знаю отчего — из горла вырвался короткий, истеричный смешок. Нервный, сдавленный, почти безумный. Ситуация была настолько дикой, настолько абсурдной, что мозг не нашёл ничего лучше, кроме как выплеснуть это смехом.
Наконец мне удалось. Лёжа на спине, я выгнулся дугой, завёл её голову под мышку и прижал изо всех сил. Пальцы вцепились в скользкую шкуру, сомкнулись на шее. Гончая рванулась, но я держал. Сжимал так, что мышцы сводило судорогой, что перед глазами плясали белые пятна. Я давил со всей силы, пытаясь перекрыть ей кислород. Или чем там дышит эта тварь.
На мгновение мелькнула мысль: а точно ли ей кислород так же жизненно важен, как обычным собакам? Вдруг у неё жабры где-нибудь под рёбрами? Или она вообще дышит кожей? Но мысль быстро ушла. Думать некогда. Я просто сжимал. До хруста в собственных мышцах. До темноты в глазах.
Она трепыхалась всё меньше. Рывки становились слабее, паузы между ними — длиннее. Её лапы скребли по асфальту, оставляя неровные борозды, но сила из них уходила. Я не ослаблял хватку. Давил. Жал. Держал.
А потом она обмякла.
Тяжело, безвольно, всем своим мерзким телом. Лапы задрожали в последний раз и замерли. Я не сразу поверил. Продолжал сжимать, хотя руки уже и сами не разжимались — так их свело. Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем я позволил себе выдохнуть и медленно, осторожно разжать пальцы.
Пользователем было получено 423 ед. энергии.