Мы не отступали. Мы шли вперёд. Шаг за шагом. Кинжал в моей руке горел, и там, где он проходил, оставались дымящиеся раны. Твари гибли один за другим.
Я получил удар в спину. Когти прошлись по лопаткам. Боль прострелила тело, но я не остановился. Тепло от навыка разлилось по спине, затягивая раны. Я шёл дальше.
Катур пропустил удар — тварь достала его по бедру. Он зарычал, но устоял. Я прикрыл его, отбросил монстра. Он кивнул мне — коротко, без слов. И снова в бой.
А потом твари начали отступать. Медленно, неохотно. Те, что были ещё живы, пятились к стенам, к проходам, к тёмным углам. Они больше не нападали — только смотрели. Смотрели на свет. На кинжал. На нас.
— Добьём упырей! — крикнул я.
Скарлинги рванулись вперёд. Катур — первым. Он догнал одну тварь и снёс ей голову топориком. Вторую прижали и добили копьями. То тут, то там свистели выпады и взмахи.
Тишина наступила внезапно. Только что был бой — крики, рычание, лязг, — и вдруг всё стихло. Я стоял посреди коридора, тяжело дыша, сжимая светящийся кинжал. Вокруг — тела. Чёрные, дымящиеся, скорченные. Скарлинги тоже стояли, опустив оружие. Тяжело дышали. Оглядывались.
Я посмотрел на профиль.
Запас энергии: 4 839 ед.
— Катур, — позвал я. Голос звучал глухо, будто и не мой вовсе.
Он подошёл. Прихрамывая — бедро всё ещё кровоточило. Встал рядом.
— Я... — я запнулся. Слова давались тяжело. — Я должен извиниться. За него. Я не успел. Я должен был...
Я осёкся. Потому что понял: то, что я говорю, — это ложь. Лицемерие. Я взял их с собой. Я привёл их в это место. Я знал, что будет опасно. Я знал, что могут быть жертвы. И всё равно повёл. Потому что мне нужна была помощь. Потому что я не мог справиться один. Потому что мой друг, оказался ценнее их жизней на моей шкале восприятия. И от этого становилось ещё противнее.
— Не надо, — сказал Катур. Тихо, но твёрдо. — Не надо извиняться, владетель.
Я поднял на него глаза. Он смотрел на меня без укора. Без злости. Просто смотрел.
— Он погиб в бою, — продолжил Катур. — С оружием в руках. Он не бежал. Не сдался. Он дрался до конца. Для Скарлинга это не смерть. Это честь. Мы не оплакиваем павших в бою. Мы гордимся ими. И мы мстим за них.
Я слушал его и чувствовал, как что-то внутри сжимается. Честь. Гордость. Они говорят это так просто. Как будто смерть — это не конец. Как будто это что-то большее.
— Таково бремя любого вождя, — добавил Катур.
— Но я не лидер, — сказал я. — Я не просил этого. Я не... я просто хотел помочь другу.
Катур помолчал. Потом вздохнул — тяжело, по-медвежьи.
— Хотите вы этого или нет, владетель, — но многие уже видят в вас лидера. Я вижу. Мои братья видят. Друм, кажется мне, ещё раньше в вас что-то разглядел. Вы привели нас сюда. Вы дрались вместе с нами. Вы прикрывали нас. Вы рисковали собой, точно так же как и мы. И вы не сбежали, когда стало тяжело. Это и есть лидер. Не тот, кто приказывает. Но тот, кто идёт первым.
Я молчал. Слова не шли. Я не знал, что сказать. Внутри всё ещё жгло чувство вины — острое, липкое.
— Если вам не безразлична его смерть, — сказал Катур тише. — Если вы действительно так этим раздосадованы... то позвольте нам похоронить его. На вашей земле. Пусть он обретёт покой там, где мы теперь живём.
Я посмотрел на него. На его усталую, израненную морду. На глаза, в которых не было ни злобы, ни обиды. Только ожидание.
— Конечно, — сказал я. — Конечно. Похороните. Выберите место. Любое. Я... я не знаю, как это делается у вас. Но если нужно что-то от меня — скажите.
Он кивнул. Медленно.
— Спасибо, владетель.
Чувство вины никуда не ушло. Оно осталось — где-то глубоко, под рёбрами. И, наверное, останется навсегда.
Глава 29
Сотни коконов стояли ровными рядами в проходах, на зрительских креслах, приросшие к стенам. Какие-то даже свисали с потолка на чёрных как смоль лианах. В багровом свете они казались чем-то из кошмара — мутные, полупрозрачные, с тёмными силуэтами внутри.