Юрайя не считал себя сексистом, но вдруг осознал, что со своими советами найти хобби повел себя именно как сексист.
– Я вовсе не имел в виду, что вам следует сидеть дома и помалкивать.
– Неужели? – прищурилась она. – А мне показалось, что смысл был именно такой. Но не беспокойтесь, через несколько месяцев я непременно вернусь – не донимать вас вопросами о деле, которое вы то ли ведете, то ли нет, а чтобы занять свое место.
Глава 7
«Моя девочка».
Так он ее называл: «моя девочка».
На второй день после похищения он узнал, что раньше она вела дневник, и принес ей целую стопку тетрадей. Самых дешевых, из магазина уцененных товаров. И ручки – тоже простые шариковые, а не гелевые, которые ей нравились. Скольжение стержня хорошей гелевой ручки по бумаге само по себе уже доставляло удовольствие.
Но не все ли равно, какой ручкой писать, когда тебя держат в камере без окон, где никто не услышит твои крики о помощи?
Количество тетрадей пугало: оно означало, что он собирается держать ее у себя очень долго. Но в то же время несколько ободряло, поскольку намекало, что он не убьет ее, пока приносит ей тетради, а она в них пишет.
Сначала она делала записи постоянно, ведя счет дням и прилежно заводя часы, которые тикали в углу, когда она первый раз пришла в сознание на матрасе. Когда наступил ее день рождения, она написала о том, как отпраздновала бы его, если бы находилась дома.
Потом она даже отчиталась о выкидыше и о том, как похититель начал давать ей противозачаточные таблетки, чтобы такое больше не повторилось. Что он сделал с плодом – похоронил? Она терзалась неведением, проигрывая в голове разные сценарии.
И писала об этом в дневнике.
Раньше, на свободе, она увлекалась разными вещами: поэзией, политикой, защитой животных. В последнем классе школы собрала тысячу долларов пожертвований на марш в защиту животных, участвовала в собраниях, посвященных равенству в браке. Она написала и об этом.
Как-то она обнаружила, что один из ее дневников пропал.
Он их брал. Читал их.
Самые ее сокровенные мысли.
На какое-то время она вообще перестала писать, но, почувствовав, что без излияния чувств просто сойдет с ума, начала снова, но уже имея в виду аудиторию из одного человека.
Она решила поиграть с ним.
Таков был ее план, ее цель: заморочить его, заставить раскаяться в том, что он сделал и продолжает делать, вызвать в нем чувство вины, чтобы он отпустил ее.
Это была ее мечта, ее фантазия…
Голос у него был приятный. Странно, но правда. И тело, хоть он был и старше, не казалось омерзительным. От него всегда пахло свежестью. Но она не знала, как выглядит его лицо. Принося ей еду или забирая служившее туалетом ведро, он всегда надевал черную балаклаву.
Не видя лица, она начала представлять его красивым. И начала ждать его приходов, думая, как доставить ему удовольствие, и надеясь, что он полюбит ее.
В дневнике она писала, как обожает его, как много он для нее значит, как она живет в ожидании скрежета ключа в замке, звука его голоса, прикосновения его рук. Но в итоге одурачила саму себя, потому что в конце концов уверовала в то, что пишет. Действительно влюбилась в него.
Она написала в дневнике и об этом.
Писала и о том, как сильно он любит ее, как горевал из-за выкидыша. Сочиняла о нем стихи и рисовала себя рядом с ним. Покрывала целые страницы сердечками.
Однажды, набравшись храбрости, она спросила, как его зовут.
– А как бы тебе хотелось? – спросил он.
– Харрисон. – Но через секунду она передумала: – Нет, Колин.
– Значит, так и будет.
Когда они занимались любовью – так она начала это называть, – он выключал свет и снимал маску.