Гнездо кабана: Истории из заповедника: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Заповедник – особый мир. Это не научный институт и не университет. Работа в заповеднике имеет специфику, неочевидную человеку со стороны. Особенно в таком заповеднике, как Окский, – с богатой историей, хорошо укомплектованным научным отделом и с центральной усадьбой в сосновом лесу на берегу реки Пры.

«Ах, если б знали, из какого сора» растут блестящие диссертации и статьи сотрудников и одновременно обитателей заповедников. Некоторые коллеги из институтов и университетов на конференциях удивляются, как мы умудряемся работать круглый год в практически полевых условиях за неправдоподобно низкую зарплату.

Есть заповедники, конторы которых находятся в городах, и сотрудники выезжают на территории в экспедиционном порядке, а потом возвращаются в свои городские квартиры. Но у нас не так – мы живем и работаем в маленьком поселке Брыкин Бор. Старые, большей частью деревянные дома отапливаются дровами, и кто бы ты ни был – кандидат или доктор наук, – ты идешь колоть, носить, складывать дрова. Легкие и быстро сгорающие сосновые; красным горячим пламенем горящие дубовые; оранжевые, как зубы бобра, ольховые дрова, кем-то за красоту, должно быть, названные царскими. Научная работа переплетается с сельским и лесным бытом, и жизнь ощущается очень густой и настоящей. Вот лисица подкопала директорский курятник и таскает кур (мы узнали об этом благодаря фотоловушке). Возле метеостанции на краю поселка волки отдыхали в сугробе, нервируя лошадей на конюшне. В полутора километрах от моего дома секач Лосеногий обустроил свое гнездо, но это расстояние по прямой, а по прямой не пройдешь – мешают река и бездна, разделяющие человеческий и звериный миры. А может, и нет этой бездны? Секач Лосеногий – обитатель заповедника, и я тоже – обитатель. Только мне зарплату выдают в кассе деньгами, а секачу в дубраве желудями.

Нигде так не чувствуешь объем и многогранность мира, как в домике под соснами, скачивая в интернете свежие статьи на английском языке под уютное потрескивание дров в печке. Все мы знаем местные приметы: сильный ветер – к отключению электричества, очень сильный – к обрыву связи с миром.

Каждый обитатель Брыкина Бора вплетен в годовой круг и движется вместе с ним. Осень – возня с дровами и сбор урожая, зима – уборка снега, весна – посадка огорода, лето – прополка и полив под зудение свирепых мещёрских комаров. А еще осень – это учет численности выхухоли, ондатры и бобров. Зима – это зимний маршрутный учет (ЗМУ) зверей по следам, в котором участвует почти все мужское население заповедника. Долгожданная весна – радость для ихтиологов и орнитологов, по сияющему речному разливу выезжающих на моторных лодках на кордон Липовая гора проводить мониторинговый отлов рыбы и наблюдать за пролетом птиц. А дальше лето – горячая пора для орнитологов и ботаников, учеты водоплавающих птиц, снова выдергивающие в леса и луга почти всех мужчин. И так далее, ежегодно, десятилетие за десятилетием. Основной принцип научной работы в заповеднике – преемственность исследований. Мы дорожим многолетними рядами данных, которые удалось получить для территории Окского заповедника. Например, учеты численности бобров, идущие уже, страшно подумать, без малого 90 лет! Ряд не прерывался даже во время Великой Отечественной войны.

Физическая вовлеченность научного сотрудника в природные процессы зависит от его объекта исследования. Разные объекты требуют для своего изучения разных сроков полевых работ. Полевыми называются работы непосредственно в природе – в отличие от камеральных, проходящих в помещении. У ботаников полевые заканчиваются с листопадом, у орнитологов, изучающих перелетных птиц, – с отлетом пернатых на юг. Териологи, чьими объектами являются зимоспящие виды, могут вместе с ними «залечь в спячку» до весны. А вот специалисты по кабанам, волкам и лосям обречены на круглогодичное шатание по лесу вместе со своим зверьем.

Брыкин Бор – поселок заповедный, и это значит, что мы живем на одной территории со зверями, которых охраняем и изучаем. Они – наши соседи. Заповедник большой, а поселок маленький. Пройдешь утром по речной отмели, а там вчерашние человеческие следы затоптали бобры и выдры. Если выйти вечером на берег Пры, то можно услышать, как бобр грызет ветку. А если повезет, то на закате с того берега завоют волки. Или заорет кабан. Да, именно, заорет дурниной, а не захрюкает. Мирное хрюканье в лесу слышно хуже, чем недовольные вопли мохнорылых, учиняющих между собой разборки.

Сначала я не искала встречи со зверями специально, они случались сами собой. Помню, как впервые увидела кабанов. Я возвращалась домой по дороге на охотничьих лыжах, а кабаны шли по тропе через болотистую низинку – гуськом, впереди большой кабан, потом маленькие, а самый последний опять большой и, мне показалось, клыкастый. Всего, как сейчас помню, шестеро. Если кабаны и заметили меня, то виду не подали, а я изошла страхом и восторгом, у меня тряслись коленки, но улыбка была до ушей. Кабаны! Вепри!

Со временем кабаны, лоси, бобры, выдры и волки вошли в мою жизнь так же плотно, как и мои человеческие соседи. Поселившись в заповеднике, я оказалась в сбывшейся мечте. Прошло много лет, случалось всякое, но по-прежнему во мне живо это большое чувство сбывшейся мечты.

Компромисс

Итак, мохнатые, толстые теплые звери были совсем рядом – и, увы, растения по сравнению с ними для меня окончательно померкли.

Из растений вообще мне всегда больше всего нравились водные. Они непростые, каждый вид с каким-то секретом. Вот, например, телорез алоэвидный. Каждая особь телореза – плавающая в воде розетка сочных колючих листьев, похожих на листья алоэ. Летом листья нагло и весело торчат из воды, а осенью растение погружается на дно и лежит там, холодное и скользкое. У него есть корни, словно веревочки, болтающиеся в воде. Летом на зеленых толстых цветоносах появляются цветы с белыми лепестками и желтыми серединками. Но размножается телорез чаще вегетативно: от большой розетки отпочковываются маленькие колючие розеточки. А осенью он отращивает зимующие почки – гибернакулы, которые отрываются и падают на дно. Телорез способен заселить своими зелеными потомками водоем и превратить его в жуткое колючее болото. Не раз нам приходилось пробираться на лодке по густым многоярусным зарослям телореза в старицах реки Оки.

Купаться в таком водоеме себе дороже – иголочки на листьях телореза не разлагаются и лежат в иле. Если его всколыхнуть, то невидимые иголочки воткнутся в тело и вызовут лютый зуд.

Мощный и нахрапистый телорез трудно остановить. Но во время хорошего половодья разгулявшиеся речные воды подхватывают массы этого растения вместе с детками-гибернакулами и уносят в неведомую даль. Приезжаешь на озеро летом и не находишь привычных колючих зарослей. Вместо них разросся сосед телореза – водяной орех, он же чертов орех, рогульник или чилим. Тоже плавающие розетки с болтающимися в воде корнями, но листья его мягкие, симпатичные, похожие по форме на березовые. Летом чилим цветет неприметными цветами, а потом из цветов вырастают зеленые колючие орехи, похожие на головы рогатых чертей. Но не дай бог на такой орех наступить… Кстати, чилим занесен в Красные книги многих областей. Его чуть не истребили сборщики – раньше люди массово использовали орехи для еды.

Конечно, не все водные растения такие колючие. Вот, например, упругие стебли и тонкие, изящные листья рдестов. Их много разных видов, часто довольно схожих. Некоторые рдесты отличаются интересным свойством. Так, рдест злаковый в начале лета растет на глубине, отращивает себе длинный стебель с подводными листьями. Потом уровень воды падает, и у рдеста появляются плавающие листья. Потом воды становится еще меньше, но рдест не унывает. Он образует короткие кожистые листья и становится совсем не похож на водное растение. А к концу лета полностью засыхает, но не умирает – вся его жизнь переходит в толстое короткое клубнекорневище, сидящее в песке. И если его не раскопает кое-чье рыло, то в следующем году рдест злаковый снова будет радовать нас своими метаморфозами. Его близкий родственник, рдест сарматский, ведет похожую жизнь, но отличается невероятным терпением. Его корневище может десятилетиями ждать воды, а когда дождется, пускает побеги и зеленеет, пока вода не уйдет снова.

Тут же рядом с рдестом злаковым в речном песке живет его товарищ – стрелолист стрелолистный. Близок он ему не по родственным связям, а по жизненной форме. Стрелолист тоже любит перевоплощения. Пока вода глубока, у него длинные тонкие подводные листья, потом появляются плавающие, а в конце лета все растение выходит на сушу, растопырив забавные стреловидные листья. В песке тем временем во все стороны тянутся белые столоны с круглыми крахмалистыми, как картошка, клубнями…

Конечно, эти зеленые друзья достойны внимания. Но разве можно сравнить стрелолист со всеми его столонами и клубнями с теплым мохнатым вепрем? Как только кабан, подняв свое перепачканное в речном песке рыло, посмотрел на меня умными карими глазками, я сделала свой выбор.

В итоге диссертация стала для меня своего рода компромиссом – экологическим исследованием на стыке ботаники и зоологии. Я решила изучать влияние бобров и кабанов на растительность водоемов. Защита отложилась на долгих восемь лет, но это того стоило. Пусть через экологию питания, но я пробиралась в мир мохнатых зверей. Мой исследовательский путь к сердцу (поведению) вепря лежал через его желудок. И рыло.

Только спустя 11 лет я стала официально отвечать за мониторинг популяции кабанов в Окском заповеднике.

Заповедная прописка

На краю Мещёры

Как объяснить появление на дороге человека в компании трех кабанов? Вы рядом с заповедником. И хотя мои кабаны не имеют к нему прямого отношения, с заповедником связана я сама. Научный сотрудник заведомо считается у сельских жителей человеком, так скажем, немного странным. От него можно ожидать чего угодно. К тому же в памяти сельчан еще жив кабаний питомник, существовавший при Окском заповеднике в перестроечное время. С кабанами связаны детские воспоминания моих ровесников. Их водили (и возили из окрестных деревень) на экскурсии к кабанам. Один вспоминает, как кормил конфетой добродушного Яшку, другой – как специально стучал ногой по решетке, чтобы разозлить матерого секача. А люди постарше успели в этом питомнике поработать.

Бывший лаборант заповедника, глядя на моих кабанов, рассказал, как занимался с этими животными. Каждый день он должен был выгуливать целый выводок кабанят-сеголетков, оставшийся без матери. Сам по себе выгул труда не составлял: полосатые зверьки следовали за своим воспитателем, ковыряясь в земле, играя и познавая мир. Проблема заключалась в другом – спуститься с ними, а потом подняться на второй этаж здания, в котором сейчас располагается визит-центр заповедника, а тогда почему-то находилась кабанья спальня. По инструкции кабанят надо было наловить в мешок и, не обращая внимания на протестующий визг, транспортировать в нем по лестнице. Но если поймать малышей в комнате большого труда не составляло, то на улице поросята разбегались во все стороны. В конце концов лаборант научил свой выводок дисциплинированно подниматься и спускаться за ним по лестнице без мешка. Теперь каждый раз, когда я поднимаюсь на второй этаж здания визит-центра, представляю себе, как прыгали по ступенькам эти маленькие полосатые зверьки.

Меня спрашивают, в чем заключается моя работа в заповеднике. Но прежде чем поведать о том, что значит работать в заповеднике териологом, я немного расскажу о местности, в которой мы с кабанами живем и работаем.

Наши кабаны – Фрея, Руфус и Фанечка – обитают на краю села Орехово в молодом соснячке, выросшем на заброшенном поле. Их территория огорожена электропастухом, правда, это не мешает зайцам, енотовидным собакам и лисицам заходить к кабанам в гости. Поначалу кабанята гонялись за представителями дикой фауны, но потом, кажется, привыкли. За пределы огороженной территории кабаны выходят только в нашем сопровождении. К этому они тоже привыкли и приняли как должное. Мы с кабанами гуляем вокруг села. В нашем распоряжении находятся поля, зарастающие сосняком и березняком, небольшие пятна уцелевшего от вырубок широколиственного леса, сами вырубки, откуда каждый день мимо села едут груженные бревнами лесовозы, и мелиоративная канава, в которой живут бобры. А также несколько прудов, некогда вырытых на полях для каких-то хозяйственных нужд.

Окский заповедник находится на самом юго-востоке Мещёрской низменности, где лесная зона переходит в лесостепь. Совсем немного надо отъехать на юг, чтобы попасть в другой мир – черноземье. Поля здесь засеяны пшеницей, подсолнухами и кукурузой, а леса сохранились только по балкам. Казалось бы, одна и та же Рязанская область, но какая огромная разница!

Прошлым летом мы с коллегами из заповедника ездили в Милославский район, чтобы обследовать несколько памятников природы. Один из них, урочище «Комарятник», особенно впечатлил наш маленький коллектив, состоявший из ботаника, энтомолога, орнитолога и меня, териолога. Надо иметь в виду, что более комариное место, чем Мещёра, и в частности Окский заповедник, найти непросто. Я шесть лет работала в Западно-Сибирской низменности и могу утверждать, что Мещёрская низменность по количеству гнуса ей мало проигрывает. Дело было в июле, полчища комаров только-только начали отступать. Мы надеялись хотя бы в поездке отдохнуть от кровососов, и такое название урочища нас слегка напрягло. Как оказалось, совершенно напрасно. Изюминка памятника природы совсем в другом.

Урочище представляло собой глубокую балку, по дну которой тек ручей. Склоны покрывал широколиственный лес с преобладанием дуба. Вокруг колосились пшеничные поля. Но ближе к балке колоситься им что-то мешало. Из дубравы во все стороны расходились узкие дорожки, заканчивающиеся вытоптанными участками. Это были тропы диких вепрей, которые под покровом ночи вылезали из балки и отправлялись на поле за зерном. Судя по следам, сбор урожая происходил следующим образом: кабан ложился на живот и полз, подминая под себя злаки, как небольшой мохнатый комбайн. Он пропускал сквозь пасть тяжелые, богатые питательными веществами колосья, проглатывая зерно и выплевывая направо и налево мякину. Не удержавшись, я тоже сорвала колосок, размяла его в руках. Да, зерно что надо. Еще не очень жесткое, в самый раз. Набив животы пшеницей в стадии молочной спелости, вепри, видимо, втянулись обратно в балку. Здесь мы их и обнаружили. Недовольным хрюканьем во влажных зарослях стадо кабанов спугнуло нашего ботаника. Но мне ли бояться вепрей? Я спустилась в овраг и оказалась в настоящем кабаньем «санатории». В ручье парнокопытные регулярно принимали грязевые ванны. Склон был не только утоптан копытами до состояния асфальта, но и укатан до идеальной гладкости, как будто вепри скатывались в свою купальню прямо с горки, как в аквапарке. Чуть поодаль, в густых зарослях тёрна, я нашла зимние гнезда, сделанные, что интересно, из веток того же колючего тёрна и ежевики. Все деревья ближе к комлю были обмазаны грязью, позаимствованной из ручья, а у некоторых оказалась повреждена кора – кабаны давно использовали их как чесалки. В воздухе стоял особый запах, но совсем не как в свинарнике или зоопарке. Скорее, это был крепкий дух растревоженного болота с легкими нотками сероводорода.