Гнездо кабана: Истории из заповедника: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кабачки кабаны, как обычно, есть не стали, яблоки оставили на потом. Зато охотно продемонстрировали свои удивительные способности кушать аккуратно, умело, если не сказать виртуозно. Кабаны любят разрушать стереотипы. Например, стереотип о том, что они неразборчивы в еде и абсолютно всеядны.

Итак, начнем с грецких орехов. Кабан берет орех в пасть. Хрусть! – и скорлупка падает на землю. Питательное ядрышко проглатывается.

Этого уже достаточно, чтобы поразить неподготовленного зрителя. Но мы идем дальше: на очереди – желуди. Вопреки представлению о грубости кабанов, они настолько аристократичны, что не желают пропускать в желудок ничего несъедобного. Ловкое движение языка – и лаковая желудевая шкурка выплевывается на землю. Питательные (и, конечно, вкусные) семядоли отправляются в кабанью утробу.

У гостей засверкали глаза, они снимают кабанов на телефоны и готовы им аплодировать. А кабаны любят такое внимание. И желуди, конечно.

Ну и гвоздь программы – кукуруза. Изящно придерживая копытом початок, кабан обрывает листья, как оберточную бумагу. Добравшись до зерен, он поедает их, оставляя пустую кочерыжку.

За полтора года, что кабанята живут у нас, я обратила внимание: главная эмоция, которую демонстрируют люди, знакомясь с ними, – удивление.

Кабан – это зверь, будто бы созданный для того, чтобы вызывать удивление и разрушать стереотипы.

И моя любовь к кабану как к виду началась именно с удивления.

С детства я была юным исследователем природы. Мне не хватало просто любоваться, к примеру, темными тенями тритонов в мутном деревенском пруду. Их, тритонов, требовалось как минимум изловить и разглядеть вблизи, а лучше посадить в террариум и кормить дождевыми червями с пинцета.

Когда мне было лет восемь, я наловила в крапиве зеленых кузнечиков и поместила в просторную банку. Поскольку я, как и все дети, знала, что кузнечик «ест одну лишь травку», то обеспечила своим питомцам вегетарианскую диету. Однако что-то дернуло меня подсадить к ним в банку бабочку-капустницу. Интуитивно сработало правило исследователя в отношении литературных источников: доверяй, но проверяй. И что же? Мои зеленые вегетарианцы зашевелили усами и метнулись за бабочкой. И вот белые крылышки падают на дно банки, а зеленые челюсти кузнечика жуют хитиновое тельце. Та же участь постигла мух и кобылок. Я была в восторге! Я решила, что совершила прорыв в энтомологии, опровергнув утверждение классика о кузнечике, что он «не трогал и козявку и с мухами дружил». К тому же вскоре выяснилось, что не все кузнечики зеленые и похожи на огуречики, есть виды с другой расцветкой. К счастью, мама, разглядев во мне натуралиста, стала приобретать книги по биологии. Оказалось, что казус с плотоядностью кузнечиков уже описал Фабр[9], но это было ерундой в сравнении с тем миром, который начал мне открываться.

Потом, прочитав книжку про летучих мышей, я влюбилась в рукокрылых. Темными вечерами я одна, с распущенными светлыми волосами и марлевым сачком, обходила деревню, особенно задерживаясь возле заброшенных домов. «При чем тут распущенные волосы?» – спросите вы. Я рассчитывала на правдивость деревенского поверья, гласившего, что летучие мыши залетают в волосы простоволосым девочкам-блондинкам. Увы, ни одна летучая мышь не удостоила меня своим вниманием. Моя любовь была безответной.

Решив, что лягушка в руках лучше, чем летучая мышь в небе, я сосредоточила свое внимание на земноводных и рептилиях. Дома у меня жили жабы, несколько видов тритонов, черепаха, шпорцевые лягушки. Еще я мечтала о восхитительно зеленой квакше с присосками на пальцах, но мечта моя так и не сбылась. Помимо этого, были рыбки и некоторое количество наземных и водных насекомых. Летом я пыталась создать в террариуме самоподдерживающуюся экосистему. Хотя меня никто этому не учил, я старательно вела дневники наблюдений, чертила графики и подводила итоги.

В 14 лет меня отправили в знаменитый кружок «ВООП»[10] при Дарвиновском музее, и увлечение природой перешло на новый уровень. Я стала настоящей юннаткой – в тельняшке и кедах. Теперь почти каждые выходные и все каникулы я проводила вне дома – мы ездили на выезды и в экспедиции по всей России. Занимались у нас в кружке орнитологией и геоботаникой под руководством Екатерины Сергеевны Преображенской. Те животные, что не относились к птицам, становились объектами исследований ребят из конкурирующей организации – КЮБЗа (Кружка юных биологов Московского зоопарка). Страсть моя к насекомым и голым гадам к тому времени утихла, и было уже не так важно, какую именно часть природы исследовать – передо мной открылся большой мир. Москва и Подмосковье расступились, я увидела реки и горы, широколиственные леса и тайгу, а еще море – Черное и Белое. Над головой у меня серебряным ковшом зажглась Большая Медведица.

С зимними учетами птиц по программе «Parus» мы, юннаты разных возрастов, с биноклями и широкими лесными лыжами, объехали множество заповедников. А летом не меньше месяца обычно проводили на таежной биостанции в Костромской области, на моей любимой реке Унже. Это были так называемые геоботанические школы, на которых старшие кружковцы (уже студенты и выше) учили младших (школьников) методикам полевых геоботанических исследований. Мы картировали лесные площадки, копали почвенные разрезы, делали геоботанические описания, а по ночам компаниями гуляли босиком по пустынному шоссе, теплому на ощупь.

Лазая по лесной пойме реки Унжи, я открыла для себя озера-старицы, такие разные и такие таинственные. В их глубокой воде что-то росло – никто из наших ботаников особенно этим не интересовался. На следующий год мы с подругой Ленкой М. привезли тяжеленную байдарку, чтобы обследовать водоемы на предмет растительности. Так я и пришла в гидроботанику – науку о растениях водоемов. Привели меня в нее очарованность речной поймой и какая-то глубинная любовь к воде, в которой я всегда себя чувствовала как дома.

Кстати, там, на берегах Унжи, началась история наших отношений с будущим мужем (отцом моей дочери и верным спутником в делах изучения природы). Когда мы только познакомились, я была школьницей, а Лёша Панков – студентом педагогического института и младшим руководителем нашего кружка. Мы поженились, когда я училась на втором курсе университета.

Как в детстве, так и в ранней юности кабаны, медведи и лоси меня, как таковые, не интересовали. Мир был населен множеством небольших существ – от насекомых до птиц, а крупные звери со своей непростой жизнью скрывались где-то за горизонтом моего внимания. Незримые, они ходили в темноте, пыхтели, оставляли следы. Впрочем, старшие кружковцы и руководители рассказывали нам байки о встречах с дикими зверями и проводили инструктажи по технике безопасности. Кабан был опасен почти как медведь, и встретить его в лесу мы одновременно боялись и желали, ведь это такое приключение!

Наверное, своим поворотом в сторону больших мохнатых зверей я обязана дружбой с Ленкой М., которая сейчас работает учителем биологии в одной из продвинутых московских школ, а в те годы была такой же юннаткой-старшеклассницей, как и я. Ее интересовали следы животных, их метки, погрызы, жилища и сама их скрытная тихая жизнь. Мы с Ленкой много времени проводили в странствиях по лесам, и волей-неволей я тоже стала обращать внимание на млекопитающих и даже что-то о них читать. Во время одной из наших зимних поездок в заповедник «Брянский лес» мы, проводя учет птиц, нашли в лесу кабанье гнездо. Это потрясающее сооружение мы оценили по достоинству, когда залезли в него с ногами, чтобы съесть бутерброды с колбасой и выпить чай из термоса. Сосновая хвоя благоухала, сидеть было мягко и уютно. Невероятным казалось, что такое гнездо построили копытные животные, но следы не оставляли сомнений. Кабаны ободрали тонкие ветки и хвою с упавшей сосны и сложили в виде пухлого и рыхлого птичьего гнезда, только очень большого. Судя по следам, работало над этим сооружением и ночевало в нем целое стадо. Есть бутерброды в кабаньем гнезде было весело и немножко страшно. Вдруг кабаны вернутся? Как они отнесутся к такой нашей наглости? Но кабаны не вернулись, и мы, оставив им шкурку от копченой колбасы, пошли дальше.

Потом мы долго вспоминали то гнездо и смеялись, представляя, как кабаны его строили, имея из инструментов только копыта и рыло.

Это кабанье гнездо в «Брянском лесу» и есть отправная точка моего пути к вепрям. Они стали мне удивительны, интересны и симпатичны. И чем больше я узнавала о них, тем глубже убеждалась в первом впечатлении.

Ведь если разобраться, то кабан – это какой-то сплошной оксюморон:

– копытное, которое строит гнезда,

– жертва крупных хищников (волк, тигр), которая сама бывает хищником,

– холодолюбивый южанин,

– брутальный сибарит,

– общительный отшельник,

– агрессор и нежнейшая мать,

– аскетичный чревоугодник,

– чистюля, принимающий грязевые ванны,

– благородная дичь и нечистая свинья,

[9] Фабр Ж.-А. Жизнь насекомых. Рассказы энтомолога / Пер. Н. Н. Плавильщикова. – М.: Государственное учебно-педагогическое издательство, 1963.

[10] ВООП – Всероссийское общество охраны природы; биологический кружок при Дарвиновском музее исторически сотрудничал с этой организацией. – Прим. ред.