— Как там Эшли? — поинтересовалась Джесс.
— Мама говорит, у неё всё заживёт, но Эшли хочет уйти домой, поэтому я пришла за её барахлом. Если мама спросит — мы тут разбили стакан, а Эшли наступила на него.
— Ладно, — согласилась Джесс, помогая Лие складывать Эшлин спальный мешок.
— Эй, Лия, — окликнула Сара, когда подруга побрела вверх по лестнице. — Может, скажешь Эшли, что в следующий раз обязательно поиграем со спиритической доской?
Лия закатила глаза, а Джесс засмеялась. Они были так потрясены, что упустили из виду, как из-под дивана выскользнул длинный, чёрный, острый коготь Сладкоежки. Он подцепил брошенную конфету и медленно поволок её к себе в новое логово.
Таня Пелл
Столбы
Нужно было бросить этого ребёнка.
Эллисон даже не осознавала, что всё ещё тащит его, пока не забрела в лабиринт. Она поскребла запястье, зудевшее от листьев треклятой кукурузы и обнаружила, что до сих пор сжимает детскую ручонку.
На каждый Хэллоуин семейство Холлов устраивало у себя на ферме «проклятое» кукурузное поле. Старый амбар был битком набит тыквенными фонарями, некоторые даже с наградными ленточками. В этом году приз за самую жуткую тыкву получила женщина, которая вырезала репяную голову, как в старину делали в Ирландии и Шотландии. Она превратила неровности овоща в морщины, особо потрудившись над зубастой ухмылкой, которая получилась такой, словно репяной череп скалился настоящими человеческими зубами. Вместо глаз у него были просто складки, но казалось, будто закрытые веки вот-вот откроются.
Выглядела эта штука кошмарно.
Ещё Холлы предлагали пончики с яблочным сидром, тыквенную грядку и катание на возу с сеном. Лестницы с пожарных машин, чтобы лазить по ним вверх и вниз, и бег в мешках. Милую живность, которую дети без всякой меры закармливали из крошечных пластиковых стаканчиков, в конце концов бросаемых прямо на землю. Если, конечно, этот стаканчик не отбирала коза, так что многострадальным родителям оставалось лишь ворчать и ругаться, покупая ещё один, с кукурузой или семечками.
И, разумеется, само кукурузное поле: «Резня в Лабиринте». Извилистые туннели из переплетённых стеблей, завесы из нанизанных сушёных кукурузных зёрен, люди в кошмарных нарядах и целая армия пугал. На некоторых были просто лохмотья. На других — широкополые шляпы и пледы, набитые соломой. Одно пугало состояло из вязанок хвороста, покрытых мхом. Другое могло похвастаться грудной клеткой оленя и пятнами фальшивой крови на вываренных добела костях и изношенной одёжке. Всё это разнообразие увенчивали тыквенные головы, в основном уже гниющие и перекосившиеся под жарким солнцем.
А ещё был Старина Джек.
Каждое пугало подсвечивала красная лампочка почти у самой земли и светодиоды в тыквенной башке, и всё это в конце вечера требовалось выключать. Предполагалось, что этим займутся все вместе, но задумка явно не удалась. Как правило, в Хэллоуин кто-то из новичков отдувался в одиночку, а весь остальной персонал оттягивался на вечеринке на дальнем краю фермы.
Когда Эллисон вытянула короткую соломинку, Аарон Тиллер — выряженный под кошмарного клоуна — выскочил на мини-сцену из деревянных поддонов у входа в лабиринт и завёл историю, предваряющую каждую экскурсию. О целом войске пугал, что указывают дорогу к Старине Джеку — огромному страшилищу в самом центре, которое на каждый Хэллоуин забирает новую жертву, пополняя свой легион.
И если на глаза им попадётся человек,
то на хэллоуиновскую ночь восстанет Старый Джек.
Поберегись и будь настороже.
Или повиснешь на столбе.
Это выглядело тупо и фальшиво. Но ещё и вроде как прикольно. Не из-за пугал, наводящих адскую жуть, но и потому, что персонал вырядился в клоунов-убийц или психопатов с бензопилой, которые внезапно выскакивали из кукурузы!
Эллисон отыгрывала не скримера. Она изображала бродяжку, не спеша прохаживаясь между кукурузными рядами — волосы всклокочены, руки нечисты — в окровавленном платье, баюкая на руках проклятого пупса с пустыми глазницами. Когда кто-нибудь обращал внимание на Эллисон, ей следовало застыть на месте и уставиться на гостя, наклонив голову набок или завесив волосами лицо, как та страховидная девчонка, что в каком-то фильме вылезала из телевизора. Некоторые даже вскрикивали. Другие охали и медленно отходили назад, не смея отвести взгляда — а вдруг она за ними погонится. Эллисон никогда не гналась и люди думали, что так даже хуже.
Эллисон любила эту работу, пусть и обзавелась на ней контактным дерматитом и укусами клещей на шее и руках — где одежда не защищала кожу. И пусть сейчас приходится в полночь брести по полю и тащить Реджинальда — того самого пупса, а дорогу освещают только фонарик мобильника и красные лампочки. Эллисон знала лабиринт, как свои пять пальцев. Все работники знали. Но она успела закончить всего с двумя пугалами, прежде, чем до неё дошло, что мистер Холл не включил прожекторы по периметру.
Скорее всего, кто-то их выключил, чтобы над ней подшутить.
На каждом шагу Эллисон так и ждала, что перед ней кто-нибудь выскочит. Например, один из ветеринаров — Аарон или Шейла, до сих пор в костюме, готовый заснять её впечатления и выложить в ТикТок. Но на поле царило непривычное безмолвие. Эллисон привыкла к воплям и смеху, к топоту бегущих ног, когда из динамика зажужжит бензопила или кто-то из персонала зарычит из-под резиновой маски. Но лишь стрекотали сверчки и сухо шелестела кукуруза, как будто тысячи мамаш шикали на своих детей. Всю живность загнали по хлевам и стойлам. Ночь была настолько тиха, что в кромешной тьме даже стук ботинок по утоптанной земле отдавался громом.
Перепуганная при таком жалком освещении сильнее, чем созналась бы даже Реджинальду, Эллисон решила направиться в середину лабиринта — первым делом вырубить свет у Старины Джека. Остальные лампочки выключать потом, на обратном пути, а не шариться по темноте, как дура.
По дороге Эллисон всё время натыкалась на пугала и хэллоуинскую бутафорию. Фигуры Фредди Крюгера и Крика. Пластиковые скелеты, взгромождённые на длинные шесты. Фигура в чёрном, вместо головы — олений череп, на рога накинут чёрный капюшон. Мистер Холл называл её Бэмби. Эллисон держалась от Бэмби подальше, стараясь не представлять, как голова фигуры поворачивается ей вслед и провожает взглядом пустых глазниц.
В конце концов Эллисон выбралась на открытое место. Под ногами тут была не утоптанная грязь, а громадный круг согнутых стеблей, поломанных и раздавленных досками, вроде того, как приколисты создают круги на полях. А всякие олухи потом думают, будто инопланетянам не накласть на кукурузные поля Огайо. Точно в центре глазам поклонников представал Старина Джек, подсвеченный снизу кольцом красных лампочек. Он внушал сразу благоговение и ужас.
Старине Джеку, больше семи футов ростом, туловищем служило массивное переплетение свитых вместе древесных корней. Облачён он был в долгополый, побитый молью плащ, от которого несло мочой, мышами и плесенью. Пальцы заменяли длинные тонкие прутья, свисающие со столба так, будто Джек только и собирался кого-нибудь схватить. Массивная голова — старательно вырезанная из самой большой тыквы, выросшей на грядках мистера Холла в этом году, — увенчана короной из костей и зубов мелкой живности. Вырезанная зловещая ухмылка прошита чёрной нитью, а глазницы мерцают во мраке.
У Эллисон затряслась рука и луч фонарика запрыгал. Приближаясь к пугалу, она с трудом сглотнула, под ботинками хрустели сухие стебли. Эллисон неосознанно прижала пупса к груди, как делала в детстве, от страха перед тенями в углах комнаты. Вот только на сей раз она оказалась не в безопасной кроватке, а на улице, под чёрными небесами, усыпанными звёздами. По телу и в ухмылке Старины Джека плясали тени, пока он наблюдал, как Эллисон подбирается всё ближе и ближе.
От звука за спиной Эллисон крутнулась на месте и крик вырвался из её горла, когда телефонный фонарик высветил фигуру у входа в круг поваленных стеблей. Кто-то, завернувшись в простыню, неподвижно стоял и смотрел на Эллисон сквозь две чёрных дыры — прорези в ткани. А проходила ли она мимо этой фигуры, когда дошла сюда? Скорее всего, ей позволили войти и не стали нападать, дожидаясь, пока она заметит. Похожая на её собственный персонаж фигура неподвижно застыла на месте. Задыхающаяся Эллисон не отрывала от неё глаз, держа фонарик наготове, если фигура кинется к ней.