— Запросите, когда я скажу. Не раньше.
— Когда вы скажете, — медленно повторил он, будто заносил это в книгу где-то у себя внутри. — Хорошо.
Он сложил записку пополам, положил в левый угол стола, под чугунное пресс-папье, к двум другим бумагам, на которые ещё не ответил, и разгладил сверху ладонью. Подача в девять теперь существовала: она стояла в левом углу стола, под чугуном, и без ответа Бориса Ивановича уйти никуда не могла.
Данилов курил на крыльце, сдвинув фуражку на затылок, с карандашом за ухом, и наматывал на палец обрывок ленты. Узкое лицо его при виде меня просияло, будто он с утра только меня и ждал.
— Михаил Викторович! Я видел, вы к Борису Ивановичу. Если что передать — я мигом, мне всё равно до шести у аппарата.
— Передавать ничего не надо. Это вам.
Он прочёл записку и поднял брови.
— В восемь? Сегодня? Так я посижу, у Веры Николаевны смена с шести, но мне не трудно… — Он сложил записку и тут же развернул. — А Марье Тимофеевне сказать, чтобы рабочим ужин пораньше?
— Никому. Ни Марье Тимофеевне, ни Вере Николаевне.
— Понял. — Данилов приложил записку к губам. — Буду нем как столб. Телеграфный. Без проводов.
И засмеялся первым, торопливо, будто боялся, что шутка остынет. Фуражка у него была форменная, с выгоревшим околышем, а когда он её снимал, висела на гвозде у двери аппаратной, откуда её мог снять любой, кто туда входил. Примета — ещё не имя. Я отвёл от неё глаза, пока он не заметил, куда я смотрю.
Белов стоял у машины в рабочем тупике, за складом, и смотрел на платформу. Петров грузил её с обеда, всё, что уцелело от пожара, до последнего ломика, и уже дважды спрашивал меня, к какому часу, а я дважды отвечал, что час скажу сам.
— Это куда, Михаил Викторович? — спросил Белов. — На разрыве рельс поменять, а он навалил, будто мы на Хайчэн переезжаем.
— Затем и навалил.
Белов посмотрел на платформу, потом на меня и засопел.
— Это вам разрешили?
— Запретили. Сегодня утром, письменно. — Я тронул карман с выговором. — Поэтому грузит Петров, для рабочей подачи. А подача никуда не идёт. Ты стоишь здесь, под парами, до моего слова, что бы ни услышал.
— Под парами до ночи — это дров как на рейс, а она с места не тронется. — Белов помолчал. — А если там начнут стрелять, вы её туда не погоните?
— Не погоню. В прошлый раз огонь пришёл сюда, пока мы были на перегоне. Без пара она здесь больше не стоит.
— Она у меня одна, Михаил Викторович. — Белов положил ладонь на поручень будки и так и держал. — Ловите вашего жулика на ящики.
Ящики Крылов отвёз на станционной дрезине ещё в три: пустые, из-под костылей, и сложил у первого разрыва так, будто там с утра шла работа, а люди отошли пообедать. Теперь он ждал у кухонного вагона, с винтовкой, а двое его сидели на корточках у рампы.
— Рабочих туда не повезут? — спросил он.
— Ни одного. Только ящики. Смотришь, не стреляешь. Что увидишь — несёшь сам, бегом.
— Есть.
Жука Крылов отдавал Марье Тимофеевне через дверь кухонного вагона и, прежде чем отдать, подержал его перед собой на вытянутых руках, нос к носу.
— Ты, Жук, остаёшься на посту при кухне. Пост тыловой, но пост. С поста не уходят, даже если пахнет мясом, а когда пахнет мясом, тем более: так всех и выманивают. Стрельбу услышишь — это не тебе. Понял?
Жук лизнул его в нос. Марья Тимофеевна забрала щенка, ничего не сказала и прикрыла дверь. Перед уходом Крылов присел на рельс верхнего тупика, где с пожара ничего не двигалось, посидел, глядя себе под ноги, потом встал и повёл своих в гаолян.
Веру Николаевну я встретил без десяти шесть на дорожке от кухни к станционному дому: она шла заступать, с кружкой чая, прикрытой блюдцем. Записку она взяла свободной рукой и прочла на ходу, потом остановилась и прочла ещё раз.
— В семь вечера. Быть на месте. Никому не передавать. — Она подняла глаза. — Борису Ивановичу тоже?
— Тоже.