— Телеграфистка, — сказал я. — Вера Николаевна Острогина.
Корнеев поднял голову. Зубов записал имя, поставил после него точку и посмотрел на стену, из-за которой доносился стук ключа.
— Позовём, — сказал он. — Утром. Барышня на смене, а связь мне сейчас нужнее вашего нетерпения. — Он закрыл чернильницу. — Мне любопытно, что она скажет, когда выспится. Вам, полагаю, тоже.
Вера Николаевна пришла в восемь утра, четвёртого июля, и выспалась ли она, по лицу понять было нельзя. Она посмотрела на доску на подоконнике, на письма на столе, потом на меня и села на стул, который ей подвинул Зубов. Сидела она прямо, как у аппарата, сложив руки на коленях.
— Вера Николаевна, — так ласково сказал Зубов, будто собирался угостить её чаем, — поручик говорит, что посвятил вас в свою затею с японцем. В какой день это было? Число и час, если помните.
— Двадцать седьмого июня. В одиннадцатом часу вечера, у водокачки.
— Он сам вам рассказал?
— Нет. Я его остановила. С револьвером Бориса Ивановича, который взяла без спросу. — Корнеев при этих словах выпрямился на стуле, но она на него не взглянула. — До того я неделю смотрела, куда поручик уходит ночью и кому у крыльца отдаёт письма, и прошла тропой его посыльного до постоялого двора с курильней. В тот вечер я спросила его, зачем он пишет японцу.
Зубов записывал за ней слово в слово и кивал, будто сверял с тем, что уже знал.
— И что он ответил?
— Что рабочий поезд выходит к открытому изгибу на южном перегоне и что этот график Сакаи получил от него. Что работы там не будет, а в гаоляне будет лежать Крылов со своими людьми. — Она помолчала. — Я спросила, кто ещё знает. «Белов и Крылов. Теперь вы». Это его слова.
— А кто из начальства одобрил его затею?
— Никто. Он никого не назвал.
— А вам он объяснил, откуда у него переписка с японцем?
— Я спросила. — Вера Николаевна смотрела на Зубова прямо. — Он не ответил.
Тут бы ей и прибавить что-нибудь: что объяснил, что был долг, что была игра с самого начала. Ротмистр записал бы и это, а мне стало бы легче дышать. Она ничего не прибавила.
— И вы ему поверили?
— Нет. Я дала ему срок: до вечера тридцатого. Если японец не придёт, утром первого июля я у капитана Корнеева и рассказываю всё, что видела. — Она повернулась к Корнееву. — Капитан приехал сам, в ночь на первое. Идти мне не пришлось.
Корнеев кашлянул в кулак.
— А прежде, Вера Николаевна? Весной, зимой. О переписке поручика с господином Сакаи вы что-нибудь знаете?
— Знаю, что по воскресеньям поручик играл с господином Сакаи в шахматы. Это видели все. Что он писал ему до июня, я не знаю и гадать для вас не стану.
— Вы к поручику расположены, Вера Николаевна?
— Я расположена к точности, господин ротмистр. — Голос у неё стал очень вежливым. — Остальное к делу не относится.
— Вы понимаете, что рассказали мне и о себе? Чужой револьвер. Три дня молчания о переписке офицера с неприятелем.
— Понимаю. Поэтому и рассказала по порядку.
Зубов записал и это, промокнул лист и сказал, что больше её не задерживает. Она поднялась и пошла к двери мимо меня, не замедляя шага.
— Вера Николаевна, — сказал я ей в спину. — Спасибо.
— Не за что, Михаил Викторович. — Она остановилась на пороге, но не обернулась. — Я сказала то, что видела. Если бы видела другое, сказала бы другое, и вам пришлось бы благодарить меня за верёвку.
Дверь за ней закрылась. Зубов разложил оба снимка, записку и два моих листка по числам, слева направо, и стал передвигать их по одному пальцем, будто сверял расписание.
— Господин Сакаи снимает вас на мосту, напоминает про долг и торопит. Вы соглашаетесь, отдаёте график и через день рассказываете барышне, что он ложный, а японцы оставляют у изгиба своего офицера. В ночь на первое приезжаю я с письмами, которые мне принесли. — Он поднял на меня глаза. — Кто принёс, вы спрашивали. Я помню.