— Перегон закрывает Борис Иванович, Михаил Викторович. Через мой аппарат. Подача, о которой начальник разъезда не знает, на перегон не выходит. — Она подождала, не скажу ли я чего-нибудь, и не дождалась. — Это действительный выход? Или меня тоже поставили под проверку?
Я замешкался с ответом на секунду. Вера кивнула, не мне, себе, и пошла к дому, держа кружку ровно, чтобы не расплескать.
— Мне заступать, — сказала она, не оборачиваясь. — Ответ я выслушаю у аппарата.
В аппаратной пахло нагретым маслом, сургучом и гарью: после пожара гарь не могли вывести ни из стен, ни из занавесок. Данилов сдавал смену. Он стоял у своего стола, второго от окна, и показывал Вере Николаевне журнал, ленту, ключ от шкафчика, а она называла каждую вещь, и к каждой он прибавлял что-нибудь от себя.
— Журнал.
— До последней запятой, Вера Николаевна, вы меня знаете.
— Лента.
— Смотана. Дашичао с четырёх молчит, Хайчэн дважды стучал по пустякам.
— Книга.
— На месте. — Данилов хлопнул ладонью по серому переплёту кодовой книги разъезда на полке над своим столом. — Куда ж ей деться, она у нас тяжелее телеграфиста.
Он увидел меня в дверях, подобрался, снял фуражку с гвоздя и надел.
— Не буду мешать начальству. Я на крыльце, Вера Николаевна, крикните, если что.
Дверь за ним закрылась. Вера села к аппарату, поставила кружку на край стола, положила перед собой мою записку и разгладила её двумя пальцами, как разглаживала принятую ленту.
— Я спросила вас на дорожке. Спрашиваю здесь. Это выход?
— Нет. В семь никто никуда не выйдет. Ваше время — часть проверки.
Она не шевельнулась и записку больше не разглаживала.
— Благодарю, — сказала она. — Меня редко принимают всерьёз. Обычно барышню у аппарата не считают способной даже на измену.
— Я считаю вас способной на всё, что умеет телеграфист.
— Это я заметила. — Она смотрела на записку, не на меня. — Моё время. Значит, есть и чужие.
— Есть. Чьи — не скажу.
— Не говорите. — Вера не повысила голоса. — Двадцать седьмого июня я стояла у водокачки с револьвером Бориса Ивановича и решала, кто вы такой. Я решила. Потом три дня молчала и каждую ночь думала, что ошиблась и что из-за меня кого-нибудь убьют. Потом ротмистр спросил меня, когда вы мне всё это сказали. Я ответила правду. Проще было ответить, что я ничего не знала: меня отпустили бы к аппарату, а вас бы увезли.
— Знаю.
— Знаете. Тогда скажите мне прямо, Михаил Викторович: что я должна была сделать ещё, чтобы меня не ставили под проверку?
— Ничего. Вы сделали всё.
— И всё-таки.
— И всё-таки. — Садиться я не стал. — Сведения уходят, Вера Николаевна. Уходят с Каменного и уходят быстро. Если я вычеркну из списка тех, кому верю, искать мне останется среди тех, кто мне не нравится. Так я уже искал. Павел сегодня сидит синий.
Она долго молчала. За стеной Борис Иванович двигал стул, на крыльце Данилов что-то напевал вполголоса.
— Как телеграфистка я вас понимаю, — сказала она наконец. — Проверка правильная. Ленту я проверяю и тогда, когда передавал человек, которому я верю, а тогда особенно. — Она помолчала. — Только вы сейчас разговариваете не с телеграфисткой. Я думала, что после водокачки сижу с вами по одну сторону доски. А оказалось — я на доске.
Можно было сказать ей про фуражку на гвозде. Через минуту она снова сидела бы по мою сторону доски, а через две смотрела бы на дверь, за которой напевал Данилов, так, что заметил бы и он. Про фуражку я промолчал.
— Вы на доске, — сказал я. — Да, проверял. И извиняться сегодня не стану: проверка ещё не кончилась.