В дверь постучал Крылов. У порога он вытянулся и обратился к Корнееву, как положено:
— Ваше высокоблагородие. Разрешите доложить.
— Докладывай.
Докладывал Крылов Корнееву, а смотрел на меня.
— Ночью у восточных ворот конные. Трое. Купцовы. К складу подъехали шагов на сто. Мы встали — уехали. — Он помолчал. — Что Петров из углей достал, сложено у рампы, двое при нём, ночью тоже. Утром от Купца человек был. По-русски говорит. Велел сказать: японец Купцу опять платит. Серебра я не видел.
— Кому ты докладываешь, Крылов? — спросил Корнеев.
— Вам, ваше высокоблагородие.
И продолжал смотреть на меня. Зубов перевёл взгляд с Крылова на меня и записал что-то длинное, кажется, самое длинное за три дня, а когда Крылов вышел, долго сидел молча.
Потом он связал пачку длинных писем бечёвкой и положил на неё ладонь.
— Вот что получается, поручик. Это ни с чем не сходится, кроме вашей подписи, и останется у меня. — Он кивнул на разложенные по числам листки. — А это пока сходится. Я проверю ещё раз, и не один. Снимки тоже оставлю у себя: господин Сакаи хорошо снимает. Японец сжёг вам двор, пока вы стояли у изгиба. Купцу снова платят. Если господин Сакаи захочет до вас добраться, он придёт туда, где вы есть, а не туда, где вас нет. Вы мне нужны как наживка. Вернётесь на участок под моим надзором.
— Наживке нужен крючок, господин ротмистр. Наган мой у вашего конвойного.
— Вернут у двери. — Зубов, кажется, ждал этого. — Безоружная наживка никого не приманит. Планшет тоже заберите: японского я не читаю, а вы, говорите, тоже. Найдёте, кто прочтёт, — я буду вторым, кто узнает.
— А надзор — это как?
— Это моя забота, поручик. Ваша — чтобы было за чем надзирать.
Корнеев снял фуражку, смахнул с козырька пыль, которой там уже не было, и надел снова.
— Склад сгорел, переводчик сбежал, а сами вы три дня под замком, — сказал он. — Другого бы я снял. — Он помолчал. — Работайте, поручик Ладыгин.
Наган мне отдал у двери тот же круглолицый конвойный, рукоятью вперёд, и вздохнул, будто сдал пост. Праздновать во дворе было нечего, и никто не праздновал. Дверь моего вагона стояла открытая, на пустую лавку падало солнце. У северной стенки торчал обугленный навес, из-за угла которого стреляли в Ильина, а за восточными воротами, на краю гаоляна, сидел на лошади конный и смотрел на двор. Крылов, проходя мимо, сказал, что этот стоит с утра и что он Купцов.
Борис Иванович сидел на ступеньках станционного крыльца с рукой на белой перевязи. Увидев меня, он неловко поправил очки левой рукой и подал мне сложенный лист, который до того держал на колене под ладонью.
— Петров составил, что уцелело, — сказал он. — Лежало у меня с первого числа. Вам было нельзя, а другому я не отдал: бумага ваша.
Домкраты были целы. Остальное Петров выписал столбиком, а внизу поставил то же слово, что сказал мне в ту ночь: «половина». Корнеев с Зубовым уехали после полудня на своём паровозе, а я до вечера обходил посты. Кто здесь теперь смотрит за мной для ротмистра, я не знал, и смотреть мог кто угодно.
Солнце уже легло на гаолян, когда от восточных ворот крикнул часовой:
— Ваше благородие! Человек с дороги! Один! Еле идёт!
Человек стоял, держась за воротный столб. Пиджак на нём был городской, разорванный на плече, и запахивал он его тем самым движением, каким запахивал всегда.
Первым до него добежал Лю Шэн: он стоял над своими людьми у склада и сорвался с места, пока я ещё вглядывался. Он подхватил Павла под мышки и заговорил быстро и сердито, а Павел повис на нём, как пустой мешок на крюке. Я подоспел вторым. Лицо у Павла было разбито: бровь рассечена, скула вздулась и закрыла глаз, в углу рта запеклась кровь, а длинные пальцы, которыми он держался за Лю, мелко дрожали.
— Овчинникова! Бегом!
Мы с Лю усадили Павла на шпалы, сложенные у ворот, и я держал его за плечо, чтобы не повалился, пока бегали за фельдшером. Спрашивать я ничего не стал. В кладовой я его уже раз спросил, и стоял он тогда передо мной целый.
Овчинников пришёл с ведром воды и жестяной кружкой, присел перед Павлом на корточки и поставил ведро у своей ноги.
— Кружку вот сюда, на край, чтобы я дотянулся, — сказал он, не оборачиваясь, и кто-то сзади взял у него кружку.
Это была Вера Николаевна. Она шла от станционного дома с бланком в руке, а теперь, ни слова не сказав, зачерпнула кружкой из ведра и поставила её на край шпалы, под правую руку Овчинникову. Овчинников ощупал Павлу голову, бок, рёбра. Павел зашипел сквозь зубы.
— Били не один день, — сказал Овчинников тем же голосом, каким говорил бы о погоде. — Рёбра, похоже, целы, только помяты. Глаз откроется. Пить ему понемногу, говорить — сколько сам захочет.