— Готова, — опередил меня Белов. — Вода по стеклу, пар держит, дрова сухие.
— Дрова, Савелий, — подал голос Гусев с тендера, — нижние сыроваты. Их потом?
— Потом. — Белов повернулся ко мне. — Ну?
— Встанешь у изгиба. Начнут стрелять — стоишь, пока не махну. Поезд сегодня — крепость, Савелий. Крепость стоит.
Белов ответил не сразу.
— Крепость стоит, — сказал он наконец. — А она ездит. Вы её в крепости не записывайте, Михаил Викторович, ей колёса не для того поставлены.
— Пусть ездит. Когда махну.
— Это после. — Он вытер руки ветошью, хотя руки были чистые. — Вы мне сперва скажите, где она у вас встанет.
— На изгибе.
— На самом изгибе рабочий поезд никто не ставит. Встают перед кривой, на прямом: машинисту из будки видна артель, а на кривую артель идёт пешком. Встану на кривой — кто за нами неделю смотрел, сразу поймёт, что я не артель привёз. Это раз. А два — на кривой я вашу платформу из будки не увижу, котёл закроет. Как вы мне махать станете? В трубу?
Возразить было нечего. Рабочие поезда у места я ставил сотни раз и ставил именно так, а сегодня забыл: голова была занята межой, гаоляном и Сакаи.
— Встанешь перед кривой. Платформа — у самого её начала.
— Так. — Белов кивнул, будто подписал наряд. — Дальше. У места рабочий ставят на винты, весь, а машинист сбавляет пар, чтоб дрова зря не жечь. Так положено, и я всегда так. А вам надо, чтобы она пошла, как махнёте. С винтов она сразу не пойдёт: пока ваши солдатики открутят, по нам десять раз попадут. Значит, винты не крутим. Держу её своим тормозом, реверс заранее назад, пар не сбавляю. Снаружи не видать. Клапан, правда, петь будет.
— Пусть поёт.
— У рабочего он тоже поёт, — согласился Белов. — Если машинист дурак.
— Назад — не дальше двух сажен. И только когда махну. Сам не трогай, что бы там ни было.
Белов скомкал ветошь и долго смотрел в переднее окно будки, на защитную платформу, на шпалы, уложенные в два ряда.
— «Что бы там ни было» — это как? — спросил он. — Шпалы у вас спереди. А сбоку у неё что? Начнут бить по котлу — котёл у неё один, Михаил Викторович, второго ей никто не родит. Уведу я её, вы хоть что.
— Уведёшь — японцы уйдут обратно в гаолян, а Крылов со своими останется у них за спиной один. Поднял руку — назад на малом. Опустил — стой. Больше ничего.
— А если махать некому станет?
Сучков перестал тереть поручень и посмотрел на меня.
— Тогда уводи, — сказал я. — Сразу, не жди.
Белов помолчал, потом снял с полки над головой свой чайник, потряс — внутри плеснуло — и поставил обратно, ближе к краю, чтобы был под рукой.
— Две сажени, — сказал он. — На две можно.
Снизу, со ступеньки, в будку заглянул Ильин: брови сдвинуты, в одной руке котелок, в другой кружка.
— Чаю?
— У меня свой, — сказал Белов.
Ильин не уходил. Он посмотрел на свою кружку, потом обвёл глазами будку, железную, с полкой и с чайником на полке.
— Савелий… Пусть у вас постоит. Там побьют.
Белов взял кружку, повертел, оглядел вмятину, будто прикидывал, нельзя ли её выправить, и поставил на полку рядом со своим чайником.