— Иди, голубчик, иди, — сказала она Крылову. — Твоего накормлю. А сам когда будешь?
— К рассвету.
— Смотреть, — сказал я. — Не трогать.
— Есть.
Они ушли за склад, к гаоляну на юге, и через минуту их не стало ни видно, ни слышно. Смотреть, как они уходят, было некому, кроме своих: тот, на кого я думал, сидел в кладовой под замком.
У кухонного вагона висел фонарь, и под ним меня поймал Осипов. Свободный вечер, обещанный ему у этой же кухни, он выбрал себе сам. Он долго стоял рядом и ничего не говорил, а потом покраснел так, что стало видно даже при фонаре.
— Ваше бла… благородие. Дозвольте. — Он вынул из-за пазухи клеёнчатый свёрток и развернул, а внутри лежал сложенный листок, сухой и чистый. — Вот. От матери.
На листке было крупно и косо выведено: «Матвей. Живы все. Крышу перекрыли. Пиши. Мать».
— Она у меня сухо пишет, — сказал Осипов, глядя на листок. — И я ей… сухо. А надо, чтобы не сухо. А как — не знаю. Не умею я.
В нагрудном кармане у меня лежало письмо Ерёмина, оборванное на полуслове. Доставать его я не стал, только тронул через сукно.
— Пиши: «Здравствуйте, мама. Я жив и здоров, кормят нас хорошо».
— Так это она… это она и так знает.
— Не знает. Дальше напиши, что ел вчера и что сегодня, подробно, с кашей. И спроси про крышу: чем крыли, кто крыл, не течёт ли. Ей будет что ответить.
— А про японцев?
— Про японцев не надо. Про кашу.
Осипов сел на ступеньку под фонарём, разложил листок на колене и стал писать, высунув кончик языка, а уши у него горели. Марья Тимофеевна выглянула из двери, посмотрела на него, ничего не сказала и поставила рядом с ним миску.
Около полуночи рябой сдал пост и пришёл доложить, как я велел.
— Ваше благородие, пост сдал. Арестованный ужинал, Марья Тимофеевна носила, я открывал при себе и сразу закрыл. Замок со сменщиком проверили — заперт. Ключ у сменщика.
— Иди спать.
— Слушаюсь. — Он помялся. — Мне через два часа опять заступать.
— Вот и иди.
Сам я не ложился. Во втором часу на базе, кроме часового, не спал один Ильин: он сидел у остывшего котелка, обхватив кружку ладонями, и, увидев меня, молча подвинулся на ящике и налил мне в крышку котелка. Чай был тот же, только остыл. В станционном доме горело одно окно, в аппаратной, а больше света на Каменном не было.
За домом мотнулся фонарь. Он запрыгал через пути к нам, то пропадая за вагонами, то выныривая, и тот, кто его нёс, кричал на бегу, задыхаясь:
— Ушёл! Ваше благородие! Ушёл!
Ильин встал. Белов, с вечера державший машину под парами, высунулся из будки, а Сучков спрыгнул с тендера с фонарём в руке.
— Кто ушёл?
— Переводчик!
— К японцам, — сказал Сучков. — Куда ж ещё?
Белов спустился по лесенке, встал рядом со мной и сплюнул под ноги. Значит, всё-таки Павел. А Крылов с двумя лежал сейчас в гаоляне у изгиба.
Рябой добежал, встал передо мной и вытянулся, хотя его шатало, а фонарь в руке у него ходил ходуном.