— Слушаюсь, ваше благородие. Из рук в руки.
Он намотал бечёвку на палец и сунул ключ за пазуху, поближе к телу.
Лю Шэн постоял, глядя на замок, потом повернулся и пошёл к своим подводам за рампу. Мне он не поклонился — впервые с того утра, когда мы рядились о рабочих. Белов сунул бумагу в карман и пошёл к машине, так ничего и не сказав. Вера Николаевна задержалась на ступеньке заднего крыльца.
— Я запомню, как у вас проверяют, Михаил Викторович, — сказала она и закрыла за собой дверь тихо и плотно.
До темноты надо было собрать поезд, и собирать его теперь приходилось без переводчика.
Рабочая база стояла в тупике за складом, и к вечеру вокруг неё не осталось ни одного праздного человека. Петров готовил завтрашнюю работу у изгиба всерьёз, как я и просил, и ни о чём не догадывался: инструмент по ящикам, ключи на своих крюках, обед на артель заказан у Марьи Тимофеевны. Белов с Сучковым приняли воду, потом дрова под рейс, и тендер стоял полный, с горкой. На защитной платформе Фомин со своими перекладывал мешки с песком, чтобы из будки было видно путь. Крылову я сказал, что к изгибу он идёт сегодня, как стемнеет.
Ящики на рабочую платформу грузили люди Лю. Лю Шэн людей прислал, а сам не пришёл, и объяснить им, что ящики ставят к бортам, оказалось нечем. Петров объяснял по-русски, громко и с чувством, но громкость китайцам не помогла. Я показал руками; старший из них закивал и поставил следующий ящик опять посередине. Петров погладил этот ящик по крышке и сказал ему, что он-то ни в чём не виноват, а вот кое-кто сейчас у него получит.
Тут подошёл Ильин — густые чёрные брови, на поясе та же мятая белая кружка. Он молча налил в неё чаю из котелка и протянул старшему китайцу.
— Чаю?
Это слово старший понял. Он взял кружку обеими руками, отпил и передал своим. Кружка пошла по кругу. Ильин тем временем снял ящик с середины платформы, поставил его к борту, хлопнул ладонью по крышке и взялся за следующий; китайцы посмотрели, допили и стали ставить к бортам сами. Объяснять больше никому ничего не пришлось. Кружка вернулась к Ильину пустая, он заглянул в неё и налил снова. Потом подошёл ко мне и помедлил, будто прикидывал, можно ли.
— Чаю, ваше благородие?
Кружка была горячая, чай чёрный, крепкий, без сахару, и отдавал дымом от костра. Я выпил половину и вернул.
— Хороший.
— Ещё? — спросил Ильин.
Белов ждал меня под навесом, в сухом углу, где стоял его велосипед. Сучков рядом протирал фонарь и поглядывал то на велосипед, то на Белова с таким любопытством, что я отослал его к тендеру проверить, всё ли там сухое. Сучков посмотрел на Белова, Белов кивнул, и Сучков ушёл, оглядываясь.
— Михаил Викторович. — Белов вытер ветошью руль, хотя руль был чистый, и уши у него покраснели, загнутое левое сильнее. — Подержите её. Сзади, за седло. Тут, по тропке за навесом. Недолго.
За навесом тропка шла вдоль канавы к кустам, подальше от путей и от окон. Белов сел, оттолкнулся, и велосипед сразу повело вправо; я поймал седло и побежал рядом. В плече отдавалось на каждом шаге, как вчера, когда я волок за шест ящик с серебром. Белов не сводил глаз с переднего колеса, будто ждал от него подлости, и говорил, не переставая крутить педали, будто от разговора зависело равновесие.
— Пока едет — держится. Встала — падает. Это как она на подъёме, Михаил Викторович: стоит — не сдвинешь, а пошла — сама тянет, только не мешай. Держите?
— Держу.
— Не отпускайте.
— Не отпущу.
Кире я когда-то сказал то же самое, а посреди двора отпустил седло и промолчал. Она одна доехала до самых гаражей, а упала, только когда обернулась и увидела меня далеко позади. Белов просил держать, и я держал, пока он сам не поставил ноги на землю у кустов.
Велосипед стоял, Белов стоял над ним, расставив ноги, и не падал.
— Не упал, — сказал он, глядя на переднее колесо. — Механизм.
Он постоял ещё, отдуваясь, потом развернул велосипед руками, не садясь.
— Про это — никому.
— Никому.
Обратно Белов вёл велосипед пешком, взявшись за руль обеими руками, и молчал до самого угла навеса, а у угла остановился.
— Про Павла я вам ничего не скажу, Михаил Викторович. Я его не знаю. — Он кивнул на паровоз, над трубой которого дрожал горячий воздух. — Я её знаю. Она завтра будет готова к рассвету.
Стемнело быстро, как всегда здесь, будто над гаоляном задёрнули занавеску. Крылов пришёл к кухонному вагону с двумя своими и отдал Жука Марье Тимофеевне через дверь; Жук заскулил и полез обратно, а Марья Тимофеевна перехватила его поперёк живота.