Дневник 1939–1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы сказали, что Германия была объединена и уже неразделима; тем самым мы хотели сказать, что попытки разделения будут способствовать возрождению унитаристского движения.

И тем не менее, каким будем эффект достаточно жесткого разделения Германии на три или четыре оккупированных региона? Объявленные оккупационные зоны отвечают реальным географическим, историческим и экономическим тенденциям точно так же, как зоны во Франции. Несмотря на существование сильного унитаристского направления, можно предположить, что, подобно Германии в 1940 г., Россия жестко утвердит свое господство на Балканах, в Польше, чтобы оказывать постоянное давление на Восточную Германию. Что произойдет тогда?

Если немцы почти полностью покинут захваченные русскими территории, Пруссии больше не будет, и русские смогут там быстро провести массированную славянскую колонизацию (поляков и русских) и ославянить тех немногих немцев, что останутся там либо возвратятся. Это уже не имеет ничего общего с моррасовским разделением Германии внутри Германии, но окажется полным изменением облика Европы, изменением радикальным, которое именно поэтому может стать долговременным.

Можно также представить, что за пределами зоны Восточной Пруссии, Силезии и Померании, полностью очищенной от немцев, образуется зона, еще населенная немцами, где будет сформировано правительство и общество, находящееся под непосредственным влиянием русских. Таким образом, мы получим своего рода русскую марку на западе во главе с Паулюсом1 или кем-нибудь другим — с тенденцией к славянизации или коммуникации либо всего лишь к возобновлению раппальской политики рейхсвера 1922 г.2 Зона эта может включать Саксонию, Бранденбург, Мекленбург и располагаться между Одером и Эльбой. Вне всяких сомнений, она будет включать Гамбург, регион, где когда-то были очень сильны коммунистические настроения.

Наряду с ней возникнет Северо-Западная Германия, находящаяся в руках англичан. Но если англичане оставят французам Рур, то получат всего лишь плацдарм без тылов. Так что они, несомненно, войдут и в Рур, а это регион, которым им будет очень трудно управлять.

У французов, если они получат только левый берег Рейна, непреодолимых трудностей не будет, но с какими-то они столкнутся; в любом случае это будет тяжелая ответственность.

Американцы не столкнутся с трудностями в Баварии, во всяком случае в первое время, но смогут ли они спасти Австрию от русских интриг?

А теперь, какова будет притягательность каждого из этих регионов для других? Если русские проявят ловкость, то смогут обеспечить притягательность своей зоны, так как создадут «национальное правительство», имеющее престиж и военное будущее как сателлит победившей России, правительство, которое сможет играть рядом с ней внешне почетную роль, а впоследствии даже способное отойти от нее (в случае смерти Сталина, психологического поворота Европы против России).

Американцы и англичане несомненно тоже начнут эксплуатировать эту идею, хотя и с небольшим опозданием, однако им будут чинить препятствия французы.

И вот тут как раз видишь, до чего дальновидной была политика русских, заранее поставивших на де Голля и подстраховавших себя пактом с Францией. Этот пакт делает невозможным создание западного антирусского блока, который, чтобы быть эффективным, должен включать Англию, Бельгию, Голландию, Швейцарию, скандинавские страны и… Германию и Францию.

Если Франция будет сильно мешать англичанам, они свергнут де Голля или же объединятся с западными немцами над головой Франции — что будет крайне любопытно.

Русская политика в отношении Паулюса, между прочим, входит в противоречие с политикой франко-русского пакта, но может вестись одновременно, по крайней мере некоторое время.

Де Голль, отправившись в 1944 г. в Москву,1 принял серьезнейшее решение, как и в 1940 г., когда отправился в Лондон. И на этом он либо выживет, либо сломает шею.

Марксисты утверждали, что фашизм — это всего лишь порожденное капитализмом средство защиты от социали-с^ическо-коммунистического движения. Но ведь факт, что капитализм лишь частично и притом неохотно участвовал в становлении фашизма и гитлеризма, а главное, впоследствии он сопротивлялся ему и очень способствовал его крушению, и это доказывает, что связь между ними по меньшей мере многократно сложней.

Фашизм родился и развивался в среде мелкой буржуазии, которая не находилась под влиянием капитализма, и даже напротив, это была реакция мелкой буржуазии на капитализм.

Вот, похоже, главные причины возникновения фашизма:

1) Национализм «в себе» вне всяких классовых проблем, реакция на Версальский договор, реакция на порабощение, непосредственно вызванное Версальским договором.

2) Новое движение мелкой буржуазии, отличное от движений в рамках демократических форм, в странах, где демократия не имела давних традиций и была поражена экономическими трудностями, которые перевесили преимущества политической демократии.

3) Кризис синдикализма, социализма и анархизма, которые таким образом прореагировали на возникновение коммунизма на востоке и извлекли из этого урок. Фашистские кадры вышли из среды синдикалистов, анархистов, социалистов или пока еще беспартийной молодежи, и лишь в редких случаях то были выходцы из крупной буржуазии, аристократии или существовавших правых партий. Церкви относились к фашизму отчужденно или враждебно, стоя либо на старых реакционных, либо на старых либеральных позициях.

Подытоживая, можно сказать, что фашизм был попыткой представителей всех классов избежать, восприняв часть, очень незначительную часть, марксистских стимула и метода, угрожающей им судьбы стать марксистами.

В период своей невинности фашизм был движением масс разной ориентации. А перестал в большей или меньшей степени быть таковым по причине склероза партии внутри нации и прекращения синдикалистского и социалистического развития внутри движения.

Я говорю здесь о фашизме в широком смысле, но, вероятно, существовали фундаментальные различия между итальянскими фашистами и гитлеровцами. Гитлеризм дальше продвинулся по социалистическому и народному пути, отчего до конца остается движением масс.

Войны, начатые фашистскими государствами, оказались для них роковыми. Они прервали социальное развитие движений, возвратив независимость поддерживавшим их капиталистическим кадрам, которые почитались необходимыми для военной промышленности, и военным кадрам, связанным с капитализмом, исповедовавшим капитализм.

Во время войны фашизм был удушен всеми теми врагами, которым он сохранил жизнь. Он не был достаточно революционным, достаточно кровавым (потому что был недостаточно социалистическим). Он погиб из-за своей нерешительности. А жестокость, к которой он прибег слишком поздно, только ускорила его крушение, поскольку войны, которые он развязал, становились национальными, обеспечивая его врагам все преимущества, что дает национализм.

Большевизм также был создан выходцами из всех классов, но он обеспечил себе широкую неодолимую классовую поддержку(?), доведя, по крайне мере внешне, социалистическую программу до конца.

Нерешительность тех же элементов внутри фашизма связана главным образом с исторической усталостью европейских наций, проявившейся при столкновении с молодой энергией русских.

Если смотреть в корень происходящей драмы, то за рамками драмы экономической надо вернуться к драме националистической, а за ней — к расовой. Прежний марксизм не брал в расчет эти элементы, но Россия на себе доказала их важность лучше, чем любая другая страна.

За кулисами итальянской социальной драмы кроется драма расы, то же самое относится к Испании и Португалии. Это отчаянное усилие средиземноморской католической цивилизации вырваться из состояния отсталости, в которое ее загнали отстутствие полезных ископаемых и прикрепленность к морю, ставшему второстепенным и издавна запертому англосаксами. Это попытка мятежа против англосаксонской гегемонии и — пророчески — против грядущей славянской гегемонии.

Для Германии гитлеризм был судорогой раздражения (см. мою статью «Масштаб Германии» в «НРФ» за тридцать четвертый год) германизма на прогресс славянства и, случайным образом, на англосаксонскую гегемонию.

Расовая проблема многократно важней, чем социальная: последняя есть иллюстрация первой. Большевизм давно уже осознал себя как выразителя славянского гения, славянской экспансии, славянского империализма.