Его рука скользит ниже. Внутрь. Два пальца, влажных и медленных, проникают в меня и сгибаются.
Мои бёдра резко подаются навстречу.
Его крыло крепче обвивается вокруг меня.
— Вот она, — выдыхает он. — Блядь, какая же ты идеальная, когда раскрываешься для меня. Такая нежная. Такая жадная. Только посмотри на себя.
Я издаю стон, прижимаясь к основанию его ладони и двигая бёдрами.
— Ты не какая-то вещь, которую нужно выдавать по порциям, — хрипло произносит он. Его пальцы проникают глубже, словно ставя точку в этом обещании. — Ты, блядь, целый пир. И я собираюсь благодарить тебя за каждый грёбаный кусочек.
Его пальцы ласкают меня глубоко внутри, а он смотрит так, словно я — звёздный свет, который он намерен проглотить целиком. Но затем замирает, поднимает глаза, проверяя мою реакцию.
— Ты в порядке?
— Я умираю с голоду, — отвечаю я, и этого оказывается достаточно.
Он вытаскивает пальцы и начисто облизывает их, словно пробует на вкус тайну, которую хочет изучить собственным языком. Затем спускается ниже, покрывая поцелуями мои рёбра и бёдра, пока его плечи не оказываются между моих ног.
Его тёплые и тяжёлые крылья накрывают мои ноги. Словно утяжелённое одеяло, пахнущее жаром, сахаром и небом. Перья гладят мои икры, внутреннюю сторону коленей, обвиваются вокруг ног, пока я не начинаю тихонько скулить. Они удерживают меня так, словно это я вот-вот взлечу, а он ни за что не позволит мне упасть.
— Только посмотри на себя, — произносит он, прижимаясь губами к внутренней стороне моего бедра. — Уже дрожишь. Уже вся мокрая. А я ведь ещё даже не начал.
Затем он целует внутреннюю сторону моего колена. Всего лишь прикосновение губ и тёплого дыхания. Потом ещё одно. И следующее. Медленно. Благоговейно. Непристойно.
К тому моменту, когда он добирается до места, которое буквально ноет от желания почувствовать его, я уже умоляю.
Он один раз целует меня там, нежно и терпеливо, и стонет, ощутив мой вкус.
— Ох, блядь, Джинджер.
— Я держу тебя, — выдыхает он. — Позволь мне насладиться тобой. Позволь и дальше баловать тебя, моя сладкая.
Он начинает вылизывать мою киску. Сначала прижимает язык всей поверхностью, затем изгибает его, а потом принимается кружить вокруг клитора, словно это его грёбаная работа. Его рука снова скользит между моих ног, два пальца проникают глубоко внутрь, пока язык ласкает меня, заставляя раскрываться всё сильнее. Словно передо мной мужчина, искренне верящий, что стоны — это священная литургия.
Сначала он хвалит меня медленно, размеренно. Но вскоре в его голосе появляется отчаяние.
— Какая же ты у меня хорошая. Уже такая мокрая. Блядь, только посмотри, как ты раздвигаешь для меня ножки. Ты ведь для этого создана, правда?
Из меня вырывается стон. А может, всхлип. Какая разница?
Его крыло крепче обвивается вокруг моего бедра, а ласки становятся настойчивее. Когда он опускает язык ниже, его нос задевает мой клитор. Затем он дразнит меня языком и принимается посасывать клитор так, словно хочет, чтобы тот налился кровью и запылал. Одной рукой он прижимает моё бедро к постели. Пальцами другой трахает меня.
— Принимай всё, моя сладкая. Вот так. Умница моя.
Каждое движение его языка безупречно точно. Каждый вдох — поклонение. Он стонет, прижимаясь к моей киске, словно моё удовольствие для него — кислород. Его волосы мокрые от пота. Не уверена, чьего именно. Моего, его или самого Господа Бога.
Я тянусь к изголовью кровати, но никак не могу его нащупать.
Одно из крыльев поднимается и нежно гладит мою руку.
— Ох, блядь, не останавливайся, не останавливайся.
— Никогда, — хрипит он. — Я не остановлюсь, пока ты не потеряешь голову от удовольствия.
Он стонет, не отрывая губ от моего клитора. У меня перехватывает дыхание.
— Оргазм, — выдыхаю я.