Черные вороны 14. Смерть в его глазах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И я собирался докопаться до правды, которую в нём похоронили, даже если для этого придётся пройти через всю систему, которая теперь называла моего отца Мёртвым.

Глава 2

Глава 2

Чужое слово шло за мной по коридору, как пуля, которая почему-то не пожелала убить сразу и теперь медленно проворачивалась в черепе, размалывая память и то проклятое место внутри, где у нормальных людей, наверное, находилась душа. Папа.

Я не обернулся и не ускорил шаг. Бойцы возле стальных дверей вытянулись при моём приближении, поэтому пришлось идти ровно, хотя под чёрной рубашкой выступил холодный пот, а заживший рубец в боку тянуло после резкого движения. Громов требовал покоя после последнего сеанса профессора Захарского. Покой был роскошью для людей, которым приходилось одновременно удерживать город и собственную голову.

Одного слова Якова было мало, чтобы признать родство. Избитого мальчишку могли научить фамилии, интонации, истории о сломанном носе. Но он произнёс его без расчёта — уже после того, как решил, что я позволю убить Глеба. Не приманивал и не торговался. Просто назвал меня так, как называют человека в секунду, когда больше нечем остановить выстрел.

Я шёл и считал сроки, потому что числа хотя бы не менялись от чужого голоса. Пять лет меня не было с семьёй. Почти шесть я служил в системе Карателей. Пятнадцать лет был мужем Дарины, хотя значительную часть этого брака теперь видел только в документах и коротких, спорящих друг с другом образах. Ни один срок не подтверждал версию Лиса. Зато каждый показывал, сколько пустого пространства можно заполнить удобной ложью.

До последнего сеанса Захарского я не считал Дарину врагом. Потом были запах трав, ремни на запястьях, таблетка под языком и один спокойный голос. Он возвращал меня к одним и тем же кадрам, пока её лицо не начало вызывать ярость раньше, чем я успевал понять, что вижу. Теперь одного сорванного слова мальчишки хватило, чтобы ярость опоздала.

Возле умывальной я всё-таки остановился. Из-за двери пахло хлоркой и дешёвым мылом. За спиной продолжал жить штаб: щёлкали замки, гремели тележки, кто-то докладывал о раненых. Я построил порядок, в котором человеческую боль превращали в строки отчёта, и до этой минуты считал себя хозяином механизма. Яков заставил меня впервые спросить, кто на самом деле держит рычаги.

Я вошёл в умывальную, запер дверь и вцепился ладонями в края раковины. Из зеркала на меня смотрел высокий мужчина с коротко остриженными тёмными волосами, жёсткими скулами и белым шрамом у виска, уродующим правильную, слишком спокойную красоту лица. Женщины называли её хищной. Мужчины — опасной. Я называл её удобной маской, потому что никто не задаёт лишних вопросов человеку, который выглядит так, словно ответы ему давно наскучили и он предпочитает выбивать их из других.

— Мой сын жив, — сказал я отражению.

Оно не поверило. Я снял перчатки, открыл воду и сунул руки под ледяную струю. На костяшках остались тёмные точки чужой крови — брызги того человека, которому я минуту назад выстрелил в лоб. Он нарушил приказ, бил связанного Якова и вырвал ноготь Глебу. Этого с избытком хватало для приговора. Но палец лёг на спуск до того, как я успел разложить их по местам: мне достаточно было увидеть избитое лицо мальчишки, которого я уже назвал ценным источником.

Я тёр кожу жёстким мылом, пока костяшки не покраснели, а вода не унесла последние тёмные точки. Порядок требовал помнить: убитый мной человек нарушил приказ, бил связанного пленного и искалечил Глеба. Только в воде снова и снова возникало не его лицо. Там были синие глаза Якова, полные стыда за то, что он всё-таки позвал меня.

В памяти столкнулись два голоса: его упрямое «Не трогай. Я сам» и тихое «Как ты» — с моей насмешкой: «Конечно, сам. Ты же у нас бессмертный».

Воспоминание оборвалось так резко, что меня качнуло. Я ударил кулаком по зеркалу. Стекло взорвалось серебряной паутиной, осколок рассёк ладонь. Кровь упала в белую раковину и расползлась в воде бледно-розовыми щупальцами. Физическая боль ничего от меня не хотела. А слово «папа» продолжало поворачиваться в голове, как осколок, который невозможно вытащить. В дверь постучали.

За дверью окликнули: «Командир?» Я велел исчезнуть, если здание не горит. Человек за дверью остался: Лис ждал меня. Срочно.

Я прижал полотенце к ладони, открыл дверь и увидел молодого аналитика — тощего, бесцветного, умевшего появляться без звука и смотреть так, будто мысленно уже подписал протокол моего вскрытия. Его взгляд опустился к моей руке.

Аналитик кивнул на зеркало, спросив, оказало ли оно сопротивление. Я велел допросить его: возможно, признается, на кого работает. Уголок его рта дрогнул; глаза остались холодными. Он доложил: пленный в медицинском блоке, второй потерял много крови. Я перебил: у Глеба есть имя.

Слова вырвались быстрее, чем я успел их остановить. Аналитик приподнял бровь, и мне захотелось вдавить его бледное лицо в стену только за то, что он заметил. На вопрос о знакомстве я ответил, что уже прочитал дело. Аналитику посоветовал то же: помогает не выглядеть идиотом.

Мы пошли по коридору. За первой же стальной дверью кто-то вскрикнул — один раз, коротко, будто рот успели закрыть ладонью. Аналитик не повернул головы. Я замедлил шаг и впервые не сумел ответить себе, чей именно приказ там сейчас выполняют. Лампы вспыхивали над нами одна за другой, как бесконечный прицел.

Аналитик передал приказ Лиса доставить Якова к нему. — Нет. — Я не замедлил шага, не оставив ему надежды на торг.

Напоминание о прямом приказе заставило меня остановиться. Аналитик сделал ещё полшага и тоже замер, когда понял, что рядом со мной больше нет безопасного расстояния. На мой вопрос, кому он повторяет приказ, аналитик ответил: «Вам». Кадык дёрнулся над тугим воротником.

Я назвал его смелость бессмысленной и велел оставить пленного в моём секторе. Аналитик сглотнул: Лис считал Якова приманкой.

— Лис может считать себя Господом Богом. Это не обязывает меня вставать на колени.

Аналитик не отвёл взгляда: за Яковом придёт Дарина Воронова. Её имя вошло под рёбра тупым крюком. Тёмные волосы на белой подушке. Женский смех. Тонкие пальцы на моей щеке. Запах кофе и духов, от которого во сне мне становилось нечем дышать. Затем другие кадры, уже из досье: она передаёт Андрею документы, стоит рядом с Радичем, входит в здание за час до взрыва. Жена, предавшая меня. Женщина из обрывочных снов и подшитых бумаг, которую я ненавидел так сильно, что ненависть слишком часто напоминала голод.

Я отрезал: она не придёт. Аналитик возразил: ради сына — придёт. — Ради моего, по-твоему? Он выдержал мой взгляд: именно это Лис предлагал мне выяснить.

Лис ждал меня в кабинете, развалившись в моём кресле так свободно, словно уже примерял не мебель — власть. На столе лежала тонкая чёрная папка. Именно такие папки обычно весили меньше пистолета, но убивали куда больше людей.

— Ты задержался, — сказал он.

Я остановился напротив стола. Пальцы Лиса лежали на подлокотниках моего кресла. — Ты сел на моё место.

— А ты сегодня убил моего специалиста.